– Не может этого быть, – бормотал Матвей, расхаживая по ординаторской. – Нет, случаи, когда люди начинали двигаться после парализации, конечно, бывали, но… это ведь такая гигантская работа, время, силы и деньги, что в доме инвалидов об этом и говорить смешно. Нет, Евгений Михайлович просто ошибся, перепутал.
Но мысль не отпускала, и Матвей решился на авантюру.
«А назначу-ка я Куликовой сканирование, – решил он. – Скажу, что необходимо посмотреть, как себя ведет лобная кость, а снять попрошу и грудной отдел. Если была травма позвоночника, это будет видно».
Он и сам не понимал, зачем это делает, но желание узнать хоть что-то о пациентке, найти ключик к которой не смог даже психолог, возобладало.
Оказалось, что скрывать что-то от Аглаи довольно тяжело. Она вдруг стала задавать мне какие-то странные вопросы, требовала перечитывать по нескольку раз только что отредактированные фрагменты, вносила какие-то правки, снова слушала, снова правила. Таблетки, которые считались обезболивающими, она принимала по-прежнему, однако вела себя совсем иначе, чем прежде. К моему удивлению, изменилось и качество ее текстов. Они стали почти прежними, меня это обрадовало и испугало одновременно – я поняла, что мой проект окажется под угрозой, если Аглая вернется в прежнюю форму. Нет, сейчас, когда собственный роман почти написан, я уже не могла позволить это.
Я стала лихорадочно искать выход, возможность как-то повлиять на Аглаю, вернуть ее в прежнее состояние, в котором она диктовала все хуже и хуже. Но как?
В последнее время меня вдруг стали нервировать приезды Кати – даже не знаю почему. Она поднималась наверх, запирала дверь и запрещала мне входить – тут, собственно, ничего нового или необычного не было, с первого моего дня в доме я уяснила, что так тут заведено. Но теперь, глядя на спускающуюся после сеанса Катю, я постоянно думала о том, что может происходить за закрытой дверью. Ведь о чем-то же они говорят, не может же быть, что молчат по полтора часа? И мне почему-то казалось, что говорят они обо мне, уж больно странным и каким-то пристально-изучающим стал взгляд Кати. Может, Аглая что-то заподозрила? Поделилась с массажисткой подозрениями? Похоже, они друг к другу очень привязаны, вполне могут секретничать.
Я старалась во всем угодить Кате, но если раньше она принимала эту заботу с благодарностью, то теперь – с холодной вежливостью, мол, спасибо, и все. Как будто я была обязана варить ей кофе или кормить обедом.
Однажды мне вдруг показалось, что в файл с моим романом кто-то заходил. Открывал его в мое отсутствие. Сперва я испугалась, но потом, тщательно все обдумав и взвесив, поняла, что этого не может быть. Кто? Прикованная к постели Аглая? Катя, которая, кажется, вообще не проявляет интереса к тому, чем мы занимаемся? Больше в дом никто не входил, исключая, конечно, Вадима Сергеевича и Ростика, но и они вряд ли могли сделать это. Похоже, у меня прогрессирует паранойя, это совсем плохо. Сейчас я должна быть как никогда собранна и сосредоточена на главном – на моем романе, который вот-вот будет закончен.
Я перечитывала уже написанное и понимала, что сделала работу не хуже, а кое-где даже и лучше Аглаи, и это очень льстило мне. Хоть в чем-то я оказалась лучше человека, которому несказанно повезло в жизни. Не каждый здоровый может похвастаться подобным везением, а я сумела сделать ее же работу лучше.
Аглая меж тем вдруг сделалась совершенно непредсказуемой и капризной, чего раньше я за ней не замечала. Она то и дело в последний момент требовала что-то особенное на обед, дергала меня по пустякам, заставляя бегать туда-сюда по лестнице, а главное – она в буквальном смысле мучила меня правкой своих текстов. По ночам мне стали сниться буквы, строчки, клавиши ноутбука, и все это добро валилось на меня сверху, как из мешка, я просыпалась от удушья и долго кашляла, уткнувшись лицом в подушку. Постепенно я проникалась к Аглае такой ненавистью, что иной раз ловила себя на том, что хочу сжать пальцы на ее тонкой шее и держать их до тех пор, пока она не перестанет дышать. Эта мысль стала посещать меня все чаще, я видела в Аглае главное препятствие, отделяющее меня от новой жизни, и мне уже совершенно не было интересно, что случится с ней, когда настанет пора отсылать Вадиму Сергеевичу то, что пишу я, а не то, что записываю с ее слов. Эта калечная истеричка – единственный барьер, стоящий между мной и тем, к чему я всегда втайне стремилась. Потому что я уже считала себя Аглаей Волошиной, я даже думала о себе как об Аглае, отождествляла себя с этим именем, и мне казалось, что оно подходит мне абсолютно, идеально «садится» на меня. И только теперь, с этим именем, я буду наконец полноценным человеком.
