Между тем разбуженная шумом девушка сама подошла к дверям. Инспектор, не долго думая, взял ее за руку и вывел через маленький палисадник на улицу, где стоял «форд». Полицейские успели пересадить Чесмэна на водительское место.
Направляясь вместе с девушкой к машине, Гузен сказал:
- Ничего не бойтесь, Мэри. Он в наручниках и для вас больше не опасен. Вы должны только сказать нам, он ли это.
Вопреки полицейскому предписанию, согласно которому подозреваемый должен быть предъявлен свидетелям в числе других лиц и свидетели сами, без каких-либо подсказок со стороны полиции, должны опознать его среди прочих, Чесмэна, можно сказать, преподнесли дрожавшей от страха Мэри Элис прямо на блюдечке.
Воспитанная в монастыре, застенчивая и робкая 17-летняя девушка, недавно перенесшая столь тяжкое потрясение, не отваживалась даже приблизиться к Чесмэну. Остановившись в двух шагах от «форда», она повернулась к инспектору полиции и, чуть ли не цепляясь за него в поисках защиты, тихо проговорила:
- Да-да, думаю, что это он. Я узнаю его.
Не намного отличалась от этой сцены и очная ставка со второй потерпевшей, 27-летней Реджиной Джонсон. Несколько недель назад, когда она выехала ночью за город со своим другом, она тоже сделалась жертвой «бандита с красным фонарем».
Услышав от Гузена, что преступник пойман и уже опознан другой потерпевшей, девушка без особых колебаний подтвердила:
- Да, полагаю, что это он.
Между тем сразу же после нападения она не смогла дать полиции сколько-нибудь точного описания преступника и сказала, что едва ли узнала бы его. Ночь была очень темной, а кроме того, лицо бандита было закрыто платком. Да и сама она от страха ничего не видела.
Все же ее теперешние показания были занесены в протокол в качестве веского доказательства.
Когда Чесмэн и после этих очных ставок, проведенных в ночной темноте, ни в чем не признался, «вежливый раунд» полицейского инспектора Гузена закончился. Дальнейшие допросы происходили уже не в кабинете, а в отвратительной комнатушке без окон, зато с тремя батареями центрального отопления, вентили которых на всем протяжении многочасовых допросов были отвернуты до отказа. Гузен и трое других сотрудников сыскной полиции, допрашивавшие Чесмэна, сменялись каждый час. Жара в помещении колебалась от 40 до 60 градусов. Так как с помощью одних только батарей достигнуть такой температуры невозможно, в потолок комнаты вмонтировали четыре прожектора, направив их свет на то место, куда усаживали Чесмэна. Инспектор Гузен и его помощники устраивались в неосвещенной части комнаты и в любой момент могли освежиться напитком со льдом.
Впрочем, если не считать сказанного, эти люди обращались с Чесмэном корректно. Они не били его, не топтали ногами, не давали ему лекарств, которые ослабили бы самоконтроль. Позднее на процессе они с чистой совестью показали, что не применяли к Чесмэну физических мер воздействия, чтобы вынудить у него признание. Какая температура была в помещении, как оно было освещено и сколько часов ежедневно допрашивали арестованного, об этом судья не осведомлялся; на этот счет в законе не имелось никаких указаний.
Гузен и его люди и не нуждались в применении к Чесмэну мер физического насилия, столь обычных для американской полиции. Еще не было случая, чтобы пытка, которую к нему применили, осталась безрезультатной. Допрашиваемые рано или поздно либо признавали все, чего от них требовали, либо не выдерживали и вешались в своей камере.
В данном случае Гузена устраивали оба варианта. Самоубийство тоже можно было изобразить перед общественностью как признание вины.
На третий день после длившегося 61 час допроса, в течение которого Чесмэну ни разу не давали спать больше двух часов подряд, он сделал требуемое признание.
- Да, я «бандит с красным фонарем»! - закричал он Гузену. - И давайте покончим с этим!
Затем он покорно отвечал на все вопросы инспектора, которые тот повторял, чтобы записать признание арестованного на магнитофон. Но отвечал Чесмэн только «да» и «нет». Сделав суммарное признание во всех инкриминируемых ему преступлениях, он не сообщил, однако, никаких деталей. Он отказался также подписать протокол, составленный Гузеном в такой форме, будто допрашиваемый во всех подробностях сам рассказал о преступлениях, совершенных «бандитом с красным фонарем».
В тот же день сыскная полиция сделала представителям печати сообщение, из которого явствовало, что Чесмэн не только совершил все упомянутые преступления, но и подробно описал их в своих показаниях. Теперь общественность была наконец удовлетворена, и репутация правящей партии перед предстоящими выборами восстановлена.
