–
«Да-да. А теперь отведи Хизер поужинать. Покори ее своим умом…»
–
«Прекрати, Мими».
– …
«…и обаянием».
Потом Дэниел и Хизер вышли на улицу и отправились к станции метро, поскольку оба согласились, что такси вечером придется ждать целую вечность.
– Наверное, ты должен знать, что я вполне соответствую стереотипам о канадцах и понимаю по-французски. Я бы сказала раньше, но не хотела вам мешать.
– Ты не помешала. Надеюсь, тебя не задело, что мы обсуждали тебя в твоем присутствии. Мими предпочитает французский, когда устает.
– Я совсем не против. И уже считаю тебя и умным, и обаятельным. Просто чтобы ты знал.
– Учту, в дальнейшем пригодится. Прежде чем мы пойдем дальше, где бы ты хотела поесть? Хочешь чего-нибудь определенного?
– Нет, никаких особых запросов.
– Тогда я знаю, куда нам нужно. Итальянское заведение. Оно почти не изменилось за последние годы и недалеко от твоей гостиницы.
Во время часа пик в метро было трудно разговаривать. Дэниел взял Хизер за руку и водил от одного поезда к другому, пока они, гораздо быстрее, чем ожидалось, снова не вышли под вечернее солнце.
– Где мы? – спросила она, щурясь от яркого золотого света.
– Чуть южнее Клеркенуэлла. А ресторанчик «Виктори» там.
Хизер ни за что не нашла бы ресторан самостоятельно, а если бы даже проходила мимо, не решилась бы войти. Надпись на выцветшей вывеске совершенно стерлась, окно, выходившее на улицу, запотело, а меню на двери было написано от руки и своей лаконичностью могло сравниться с японскими стихами. Впрочем, запахи вокруг витали божественные.
Дэниел провел Хизер внутрь, поздоровавшись с кем-то в глубине зала, и усадил за единственный свободный столик.
– Что думаешь? – спросил он.
– Идеально. Мне здесь нравится гораздо больше, чем в модных фьюжн-кафе, где тебе приносят тарелку с художественно выложенными непонятными кучками, а овощи подают в виде пены.
– Я не настолько жесток, я бы не привел тебя в такое место. Давай выберем, что заказать, я умираю с голоду.
Конечно, этот ужин не назовешь первым свиданием, но по ощущениям было похоже, и Хизер волновалась все время, пока они заказывали еду и выбирали вино. Ее трепет лишь усилился, когда Дэниел закатал рукава, обнажив татуировку на запястье.
– Когда впервые увидела, думала, ты себе памятку ручкой написал. Может, список покупок.
– Молоко, яйца, хлеб? Неплохая идея.
Он положил руку на стол так, чтобы она смогла прочесть:
И я бы не скупясь излил свой дух.
Не через раны, не войны во имя.
Мы, люди, и без ран сочимся кровью.
– Слова кажутся знакомыми…
– Это Уилфред Оуэн. Из стихотворения «Странная встреча». Ты наверняка читала его в школе.
– А почерк твой?
– Нет, самого Оуэна. Из рукописи стихотворения. Я пишу как курица лапой.
– Мне нравится, – сказала Хизер. – Не жалеешь о татуировке?
– Не особенно. Я по-прежнему сентиментален, хотя сейчас вряд ли увековечил бы это чувство таким образом. Я сделал тату в девятнадцать, моим нынешним студентам примерно столько же.
– Как они относятся к татуировке?
– Когда впервые замечают, удивляются, но не подают виду. Пока не находится смельчак, который решается задать вопрос.
– И что ты им говоришь?
– Я говорю, что все бабушкины родные погибли в Освенциме, им перед смертью делали татуировки. А я могу выбрать, какую надпись носить на своей коже. Я говорю, что она напоминает мне, почему я преподаю историю мировых войн.
– Ты всегда хотел стать историком? – спросила Хизер.
– Не всегда. Раньше я хотел пойти по стопам деда. Он был журналистом, довольно известным, по крайней мере в этой стране, и я его боготворил.
– Почему же выбрал другую дорогу?
– Летом перед моим отъездом в Оксфорд он позвал меня на обед. Мы начали обсуждать мои интересы, любимые предметы в школе и все такое. Мы с дедом частенько беседовали, однако в тот день разговор вышел как будто серьезнее. Важнее. Он гордился тем, как сложилась его жизнь, но жалел, что не стал историком, хотя в студенческие годы изучал историю. Сказал, что ему бы это помогло лучше понять войну, которую он пережил и о которой писал. А через несколько недель он умер. Если бы хватило места на руках, я бы сделал татуировки с каждым его словом, произнесенным в тот день.
– А вместо них выбрал стихи.
– Верно. И не сожалею.
– Значит, ты стал историком благодаря деду?
– Да, и еще из-за Мими и ее семьи. Моей семьи. Я изучаю Холокост во Франции почти двадцать лет, и, кажется, даже через столетие у меня все равно останутся вопросы. И я по-прежнему буду искать ответы.
– Тебя это не удручает?
– У любой работы есть минусы. К тому же до меня доносятся только дальние отголоски тех событий, а для Мими они пролегли через всю жизнь красной нитью. Даже, скорее, шрамами. Поэтому я не могу бросить исследования.
