На стекле возникла слеза прицела, и Дельте как раз хватило времени, чтобы сохранить изображение на визоре, прежде чем окно разлетелось, сковородка треснула, а стул опрокинулся назад и упал. Стена позади сковородки выбросила облачко обращенной в пыль краски.
Анализатор визора выдал ей линию огня и местоположение источника. Дельта синхронизировала с визором пистолет и отправила огнезаряд ровно по линии прицела снайпера. В дальнем доме осветилось окно, и мгновение спустя она услышала чмоканье и грохот взрыва.
За ее спиной снова послышался удар, и дверь начала подаваться. Дельта быстро отправила «Привет – перезвони мне» всем своим контактам, потом повесила пистолет на пояс, обернула руки полотенцами, выбросила за окно аварийный десантрос и выпрыгнула вслед за ним, лишь в последнюю секунду воспользовавшись полотенцами, чтобы замедлить падение.
Она ушла чисто. Вокруг никого не было. Дельта отбросила полотенца в темноту, но со светящимся тросом она ничего поделать не могла – он был создан, чтобы привлекать внимание спасателей. Окно напротив все еще озарялось пламенем. Снайпер должен был оставаться там достаточно долго, чтобы высмотреть результаты выстрела в прицел, а Дельта действовала стремительно. Его как минимум оглушило.
Она побежала. Если получится уйти на какое-то расстояние от дома, у нее появится шанс. Они заглушили связь в ее квартире, но доступ к Паксу и Воксу должен вернуться в любой момент. Ей нужно всего лишь добраться до Пакса.
Время шло и шло, а я так и не приблизился к решению. Через порталы Песни я смотрел на Геенну и видел, что та почти не изменилась. Она все еще казалась варварской – и все же единственным, о чем я вспоминал, был уют местной простоты, и мне становилось ясно, почему мои родители поселились там. Я вспоминал церковные песнопения и как наши голоса растворялись, сливаясь в единый сильный хор. Слова значили меньше, чем ощущение причастности к чему-то большему. Ощущение, приходившее ко мне, лишь когда я пел или слушал музыку. Хотя однажды, на короткое мгновение, я еще почувствовал его в соборе, множество лет назад, когда отец Шеол проповедовал и вся Геенна была едина – перед осуждением оркреста на смерть.
За пределами Геенны и неназываемой планеты все жители Системы знали, что за смертью не последует ничего. Знали, что у них будет лишь то, чего они сами достигли, и что, хоть несправедливость и вечна, для них она закончится в момент смерти. Они хотели большего, но знали, что большего не существует и не будет существовать никогда.
И все же, зная это, они проводили жизнь в Песни, в поисках бытия после смерти. В поисках невозможного.
Так вот же оно! Вот оно. Я неожиданно понял, что нашел искомое. Кроме его власти, ничто не отличало Пеллонхорка от прочих обитателей Системы. Мне просто нужно было предложить им то же, что я обещал ему.
На мгновение это показалось мне идеальным решением, но это мгновение прошло. Разумеется, даже мне было не под силу воплотить в жизнь настолько грандиозный план. Я мог только надеяться, что мое предложение удовлетворит Пеллонхорка в достаточной степени, чтобы он лег в
И вот, в последнее утро выделенного мне срока и после бессонных дней и ночей в Песни, я вошел в его кабинет и сказал:
– Пеллонхорк, я могу все это сделать.
Здоровой рукой он наматывал на кулак цепь и распускал ее снова.
– Я знал, – ответил Пеллонхорк. – Я знал, что могу на тебя положиться, Алеф.
Он начал подтягивать себя на ноги. Пока он поднимался, слышалось какое-то жужжание, и я понял, что он приделал к цепи моторчик, превратив ее в лебедку.
Стоя, Пеллонхорк чуть клонился вперед. Он похудел по сравнению с нашей прошлой встречей несколькими неделями раньше и явно испытывал большее неудобство.
– Что случилось? – спросил я. – Ты ложился на операцию?
– На операцию? Чтобы дать Ему шанс добраться до меня во сне? Нет. Он и так изрядно старается. – Пеллонхорк задрал рубашку и показал мне какой-то новый корсет, который стягивал его торс так сильно, что едва позволял дышать. Там, где он заканчивался, кожа на горле была красной и опухшей из-за глубоко впившейся ткани. Морщась, Пеллонхорк коснулся здоровой рукой кнопки на своем поясе, и корсет заметно сжался.
Пеллонхорк издал тихий, но жуткий звук. Я никогда раньше не видел, чтобы он вот так показывал боль.
Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил:
– Пеллонхорк, ты уверен, что это хорошая идея?
– Скажи мне, как ты это сделаешь, – потребовал он. – Я хочу знать, как ты Его перехитрил.
– Тогда сядь и послушай.
На уме у меня была Пайрева, а не Пеллонхорк. Я стану таким же несгибаемым, как он, пообещал я себе.
Пеллонхорк опустился в кресло под звон цепи.
– Говори, – сказал он.
– Я думал об
– Не тяни, Алеф.
