Платформа полностью

Он пристально посмотрел на меня – мальчика – и в этот момент я осознал, что вся эта забота была направлена совсем не на его сына, а на меня.

– Мадлен, добудь ему… чего ты хочешь, парень? Воды? Сока?

– До этажа, – сказал я. – От нижнего до верхнего.

Я до сих пор иногда так делаю, даже теперь, много лет спустя. Когда меня одолевает стресс или тревога, я ухожу в статистику. Но в тот момент это была не просто тревога. В гиперсомнии я разом, без перерыва, впитал больше необработанной информации, чем когда-либо до или после этого, и до меня только что дошло, что я больше не увижу родителей, а этот человек, который в какой-то степени повинен в их смерти, остался единственным, кто обо мне позаботится.

Теперь воспоминания о первой встрече с Дреймом вызывают у меня легкий стыд. Но она закрепила у Дрейма и Мадлен впечатление обо мне как о ребенке-машине, с предсказуемостью механизма, его простыми преимуществами и слабостями.

– Я не знаю, – сказал Дрейм. – Добудь ему ответ и сока. И поскорее.

Мадлен не сдвинулась с места. Она плотно сжала свои ярко-розовые губы и уставилась на Дрейма.

Он смягчил тон:

– Мадли, пожалуйста.

Она развернулась и ушла. Мы ждали ее возвращения в тишине.

– Двести шестьдесят три метра и девяносто четыре сантиметра, – сказала она, принеся стакан красного ветчинного сока. Кончики пальцев у нее были круглые и непривычные к работе, как у ребенка, а вот костяшки – белые. Она взглянула на меня и улыбнулась. Но, как и прежде, улыбка была далека от искренней, и даже от порносферной. – Не считая ковра, – добавила она, словно желая помочь, но совершенно нелюбезным тоном.

– В лифте ковра нет, – сказал я.

Дрейм рассмеялся:

– Нет смысла перед ним язвить. Он как пьютерия. Слова его не проймут.

– Да в чем смысл этого дурацкого вопроса? – рявкнула она.

Дрейм посмотрел на меня.

– В том, чтобы получить ответ, – сказал я.

Мадлен резко поставила передо мной стакан, сок выплеснулся и растекся по столу густой лужей. Я провел по ней пальцем, словно приказывал расступиться водам Красного моря, и облизнул его. Мадлен снова сверлила меня глазами, и я решил о ней больше не думать.

Это было глупо. Я считал ее кем-то вроде официантки. Я и понятия не имел о том, что такое «любовница» и какой властью она обладает. Впрочем, я знаю, что чересчур сильно себя виню. После двух недель в Песни доставшаяся мне от матери ограниченная чуткость укрылась в глубине моего сознания. Прежде я смог бы, пусть и кое-как, понять Мадлен. Мама начинала обучать меня нужным техникам. Я исследовал бы тон, которым говорила Мадлен, и ее слова, и их контекст; я пришел бы к выводу, что она использовала сарказм, отреагировал соответственно и, возможно, не нажил бы себе подобного врага.

Но не исключено, что она сразу вознамерилась стать мне врагом. И наши отношения были предопределенными. Как судьба, если вы в нее верите. Хотя я ни во что не верю.

– Алеф, – сказал Дрейм, как только она ушла. – Мне жаль твоих родителей. Мы с твоим отцом были очень близки.

– Он никогда о вас не рассказывал. И даже не упоминал.

– Это было из уважения, Алеф. Ты мне не поверишь, но я буду скучать по нему так же, как ты.

– У меня с собой пьютер.

Этого Дрейм не ожидал. Он, должно быть, думал, как и насколько быстро сможет меня к этому подвести; сейчас я могу анализировать его действия, но тогда это было для меня совсем не так очевидно. Даже внутри программы «ПослеЖизнь» невозможно по-настоящему заглянуть в прошлое, потому что факты, если ты к ним хоть как-то причастен, перестают быть фактами. Возможно, озарения, посещающие меня при взгляде в прошлое, смешиваются с моим тогдашним восприятием. Вспоминая минувшее, вы изменяете его в своей памяти, а еще изменяете себя сегодняшних. Это еще одна логическая цепочка. Или логическая петля. Все здесь должно быть совершенно правдиво – природа программы «ПослеЖизнь» и нейрида такова, что я не могу солгать или что-то выдумать – и все же…

– Твой отец всегда был со мной прям. Надеюсь, у нас будут такие же отношения, Алеф. Ты дружишь с моим сыном, как я дружил с твоим отцом. Он когда-нибудь рассказывал, как мы познакомились?

Я хотел повторить то, что уже говорил, – что мой отец никогда, ни разу не упоминал о существовании Дрейма, и поэтому не мог рассказать мне о том, как они познакомились, – но не стал. Я сказал:

– Нет.

Дрейм провел пальцем по луже сока, превратив мой минус в знак умножения, и сказал:

– Мы учились в одной школе. Над ним издевались. А я плохо успевал.

Мне было неинтересно. В любом случае мой отец был мертв, так что для него лучше было бы вообще никогда не встречаться с Дреймом. Зачем мне знать о плохом? Я положил ладони на пьютер и сказал:

– Вы хотите, чтобы я его для вас открыл?

Мой разум начинал очищаться. Необходимость затуманивать его убаюкивающим щелканьем фактов и вычислений отступала, и я снова мыслил четко.

Дрейм сел прямо и посмотрел на меня так, словно в вопросе таился подвох.

– Да.

– Мне нужно что-нибудь, чтобы с ним работать. Что-нибудь побольше.