– Дай ему утирку, Мадли, – сказал Дрейм, но когда она сдвинулась с места, то оббежала стол и выскочила из офиса, захлопнув за собой дверь.
– Она расстроена, – сказал мне Дрейм. – Упокоение завтра. На Этаже у тебя отгул. Я за тобой пришлю. – Он посмотрел на меня. Неожиданно Дрейм показался мне старым. – Сначала твой отец, а теперь Соламэн. Может, и Беллегер тоже. Нам должны уже были что-то сообщить. Мне придется хорошо о тебе заботиться, Алеф.
Упокоение Соламэна было крупным событием. Близкая война не вторгалась в мои мысли. Перед глазами у меня постоянно возникал Соламэн и загадывал мне загадки относительно своего имени. Но ассоциировалось с ним у меня только одно слово – solitude, одиночество.
Один из бронированных циклолетов Дрейма подобрал меня у дверей здания. Мы летели конвоем, в первой машине – Дрейм и Мадлен, потом я, а потом все остальные. Всего циклолетов было восемьдесят четыре, плюс двести пятьдесят пять сопровождающих.
Я знал, насколько могуществен Итан Дрейм в числовом эквиваленте, но до похорон Соламэна никогда не видел эту мощь вживую. Весь город был перекрыт. Мы летели над миром, охваченным скорбью и страхом, а люди стояли на улицах в белых, как сверхновые, одеждах. Мы прошили границу города – от навалившегося давления циклолет закачало – и понеслись к смертеатру, где предстояло освободиться Соламэну.
Я видел похороны ребенком, на Геенне, – ритуалы, полные гимнов и прославления жизни вечной. Эти были совсем другими. Циклолеты приземлились в парке поблизости от смертеатра. Поскольку мы были вдалеке от города с его фильтрованным воздухом, пришлось установить временный щит, и он надоедливо шипел. Землю покрывали трещины и булыжники, хотя мелкую пыль сдуло. Я, помня Геенну, воспринял это как напоминание о мимолетности бытия. Полагаю, Дрейм видел в этом обычный факт, а Мадлен – угрозу для своих каблуков.
А что видел в этом Пеллонхорк?
Да, Пеллонхорк был там. Он прибыл к смертеатру на циклолете, летевшем сразу за моим. Когда он высадился, мы заметили друг друга одновременно, и оба отметили про себя, какую позицию в иерархии занимает другой. Он выглядел намного старше, и не только старше. Он сделал операцию – такую аугментацию делают солдаты, если могут себе это позволить. Его лоб выпирал вперед, кожа была натянута и блестела, а шагал он неловко. Пеллонхорк немного напомнил мне Гаррела, и я подумал, окажется ли тот сегодня здесь.
– Алеф, – сказал Пеллонхорк, подходя ко мне. – Сколько мы не виделись?
– Два месяца, пять дней…
Он рассмеялся, и я замолчал. Потом спросил у него:
– Ты знал Соламэна?
– Немного, – сказал Пеллонхорк, махнув рукой. – Теперь остались только я и ты, Алеф. – Он прищурился. – Ты знаешь, что выглядишь не очень?
К нам направлялась Мадлен. Она остановилась в нескольких метрах, быстро глянула на Пеллонхорка и сказала:
– Алеф, Итан хочет, чтобы ты сидел вместе с нами во время освобождения.
Я кивком пригласил Пеллонхорка, но Мадлен повторила: «Алеф», – таким тоном, что стало ясно – Пеллонхорк не приглашен.
Его лицо сделалось пустым.
– Я привез соболезнования от тех, кто не смог присутствовать. – Он показал ей маленькую пластинку.
Мадлен закатила глаза, указала в сторону арены для освобождений и сказала:
– Загрузи в мониторию вместе с остальными. Мы из-за них тут весь день проторчим. Найди себе место. – Потом она улыбнулась мне. Улыбка была настоящей, но я знал, что дело тут не во мне. Она предназначалась только для того, чтобы ее увидел Пеллонхорк.
Он повернулся и ушел, чтобы присоединиться к очереди людей, загружавших соболезнования в небесную мониторию.
Входом в смертеатр служила широкая арка, обрамленная словами: «После Смерти – Память». Пройдя через арку, мы назвали свои имена распорядителям, которые отвели нас к нашим местам в амфитеатре. Дрейм, Мадлен и я сидели в первом ряду, в нескольких метрах от арены, на местах для ближайшей родни. Я вдруг понял, что не представляю, есть ли у Соламэна еще живые родственники, кроме меня.
Я сел по правую руку от Итана Дрейма, Мадлен – по левую. Прошел где-то час, прежде чем все прибывшие вошли и расселись по местам; многие из них подходили к нам – ко мне так же часто, как и к Дрейму, хотя никто не сознавал, что мы с Соламэном родственники, – и говорили, как им жаль и что жизнь в памяти дольше жизни во плоти. В конце концов упокоитель призвал всех к молчанию и сказал: «Какими мы
