Неужели ты хочешь этого, сука. Неужели именно этого? Видеть, как я помешаюсь. Соскочу. Хочешь сделать меня тем, кто не отрывает от тебя глаз? Тем, кто пялится тебе вслед? Тем, кто сжимает зубы, чтобы не позвать тебя, когда ты проходишь мимо.
Тем, кто прислушивается к каждому твоему шагу за стеной.
Тем, кто готов сесть и ждать, пока ты наиграешься в эти-свои-сучьи-игры.
И он снова лупит стену. Мерлин, в этом году он только и делает, что разбивает себе руки.
И это не больно. На этот раз даже без крови. Это раздражает. Раздирает раздражением.
Не собирается заканчиваться. Будет жрать изнутри, прогрызать чёртову дыру, разрывая всё, на что напорется, уничтожая, подчиняя. И это... просто рехнуться.
Невозможность взять себя в руки пугает. Дрожь в жилах не успокаивается. Его действительно колотит. Он отталкивается от стены, делает четыре лихорадочных шага, опираясь руками о каменные перила. Опускает голову, вслушиваясь в гремящую внизу музыку. Чувствуя, как лопатки натягивают ткань пиджака.
Это всё было так же пусто, как горящая канитель внутри него. Распухшее, ненормально огромное бессилие, скрывающееся время от времени под раскалёнными яростными волнами. И в эти моменты казалось, что что-то в нём всё ещё наполовину живо.
Что что-то Блейзу удалось спасти. Тогда, в совятне.
И это что-то беспрерывно заходится ужасом.
Даже сейчас.
А Малфой затаил дыхание, стоило гремящей музыке заполнить холл от того, что кто-то на мгновение открыл дверь в Большой зал. Секунда, достаточная для того, чтобы выскользнуть из помещения. Каменный пол прорезала длинная полоска света, дрожащего и избитого мелькающими тенями. Но тут же исчезла — и звуки снова будто из заколоченной коробки.
Только... теперь он здесь не один.
Малфой резко выпрямился. Слегка наклонился и замер, глядя вниз. Замечая медленно проходящую на середину холла фигуру.
И стало совершенно тихо. Это была та тишина, которую приносило только присутствие Грейнджер.
Её наряд блестел в темноте. С этого ракурса было видно открытую спину. Разрез спускался до самой поясницы, дразня, привлекая. И Драко вдруг осознал — на ней нет бюстгальтера.
А гриффиндорка молча стоит там, внизу, и смотрит по сторонам, сжимая перед собой руки. Словно ищет кого-то взглядом. Ткань невесомо стелется у стройных ног. Надо же. Практически освещает тёмный холл.
Хорошо бы тебе молчать, Малфой. Пусть уходит. Так будет лучше. Несмотря на то, как сильно ты хочешь...
Он кашлянул.
Совсем тихо, наверное — этот звук потерялся бы в любом другом, даже если бы у стены поскреблась мышь. Но мыши не было. И Гермиона вздрогнула, оборачиваясь. Поднимая голову.
Глядя прямо на него. Глаза влажно блестели в темноте.
Всё, баста, Грейнджер.
Ты чувствуешь всю необъятность краха? И у него, кажется, нет границ. Ни одной. Нет даже горизонта.
Чёртово фиаско. Словно кто-то бросил кусок мяса и — давитесь, жрите или сдохнете.
Это что-то замкнутое и подкожное. Это зуд мыслей. Это зуд кожи, требующей прикосновения.
Наверное, именно это удерживает твой взгляд на мне сейчас. Это заставляет сделать шаг. Сначала неуверенный, а потом — быстрый, торопливый. Вверх по лестнице. И я снова смотрю на твою спину, пока ты поднимаешься, придерживая платье. Ты почти бежишь. А я хочу сжаться. Исчезнуть. Вернуться... куда-то, где тебя не было.
Почему мы здесь одни? Почему вокруг нет той толпы, что всегда останавливала меня?
И почему, ради Салазара, я снова отталкиваюсь от перил и поворачиваюсь к тебе лицом?
Есть ли вообще ответы на эти вопросы — и должны ли они быть озвучены, — он не знал. Всё слишком запуталось. Потому что всё, что он сейчас замечал, это она.
Гермиона всё ещё сбито дышала после стремительного подъема.
Смотрела, глубоко.
Своими-слишком-распахнутыми, когда Малфой рванулся к ней, преодолевая оставшиеся несколько шагов, обхватывая руками, врезаясь своим телом так, что оба ударились о широкую колонну. А через мгновение столкнулись и их рты.
Просто. Нужно. Без слов.
И глотку отпустило.
Её рука зарылась в мягкие волосы на его затылке. Сильно, тоскующе, сжимаясь, так прекрасно-правильно. Будто там ей и место. Всегда. И ему кажется, Боже, пусть только кажется —
Я знаю, что это, Грейнджер. Клянусь, я знаю вкус этой тоски... пряный, отдающий пуншем. Пьянящий.
Малфой провёл языком по её губам, не соображая, раздвигая их, проникая внутрь, горячо, мокро, почти не веря в то, что он здесь, с ней. Прижимает её к колонне. Вдыхает этот запах. Наконец-то.
Староста девочек. Староста мальчиков.
Сдвиг по фазе.
Скользящее встречное движение — и оба стонут как помешанные. Громко, глухо. Почему достаточно одного контакта ртов, одного столкновения языков — и они горят, превращаясь в уголь? Рассыпаются раскалённым пеплом, рвано дыша в губы друг друга. Почему?
