Естественные науки, составляющие гордость последнего столетия, не только принижаются здесь в своем ранге, но и оказываются внутренне поколеблены, поскольку их точность представляется привязанной к вещам, а сами они — неспособными выйти за свои пределы и подняться к истоку человеческого; однако математическая идея даже в приземленном своем виде, у неоплатоников, где она трактуется как связующая середина между вечно текучей жизнью и идеей, сдерживающей ее поток и формирующей в нем гештальты, рассеивается перед этим ясным определением, согласно которому математике со всеми ее циркулями никогда не очертить живого круга. Тут нет противоречия с тем, что в следующей, седьмой книге «Государства» мусическое и гимнастическое воспитание стража признается недостаточным в такой паре и дополняется математикой, и это «приуготовление к бытию» требуется как важное для очищения взгляда, чтобы глаз мог смотреть на солнце agathon, как средство защититься от ослепления, как «вступление к напеву».[77] Ибо и в таком виде математика остается всего лишь знаком преддверия, поскольку она лишь «понуждает душу повернуться к тому месту, где заключено величайшее блаженство для всего сущего», но не может предложить ничего большего, чем отказ от материального и призыв быть внимательнее. Она только «грезит» о бытии, потому что принятие ни к чему не обязывающих аксиом не позволяет нам «подняться наверх», и «разве может то, что было допущено таким образом, когда-либо превратиться в познание!» Акцент на пропедевтической ценности математики и математической астрономии вводит нас здесь в заблуждение и вызван лишь насущной потребностью: в условиях ослабления прежней сопряженности инстинкта и закона найти наиболее сильное оружие против софистов, способствовавших прорыву инстинктов; и такое оружие видится в науке, которая, будучи не подвластна никакому произволу, устанавливает не знающие исключения законы и ограничивает ими всевозможные случайности. Математика только потому уже в «Меноне» провозглашается искательницей нового пути, что в ней наиболее явственно выражается неукоснительный закон гипотезы. Нужно, однако, различать между этой временной нуждой и наиподлинным взлетом платоновской мысли, между наставническим поучением молодому поколению и имеющими предельную силу усмотрениями мастера; и потому тот, кто хочет охватить единым взглядом умственные построения Платона, должен постоянно держаться вышеприведенных, тесно следующих друг за другом положений из конца шестой книги, которые нарочно затруднены и затемнены явным нежеланием господина дать резюмирующий и облегчающий понимание обзор всех своих духовных владений.
Мы оставляем на потом рассмотрение того, как с помощью этих чрезвычайно важных положений можно указать на служебный порядок всех идей, послушных велению, исходящему из центра agathon, на то, как все духовные пути сходятся в меняющем все жесты и смыслы беспредпосылоч-ном истоке, как в результате такого восхождения органично рождается культ, — и продолжаем обсуждать сущность идеи, полагая, что не осталось уже ни одного строптивца, который стал бы оспаривать по крайней мере первоначальное значение идеи как гипотезы. Показать, как идея в своей зрелой форме преодолевает область гипотетического и обретает полноту и устойчивость, как раз и будет целью нашего пути. О том, что для Платона «гипотеза» не есть основание, данное какими-то внечеловеческими силами, а скорее каждый раз заново воспроизводимое основополагание, свидетельствует ее тесная связь с требованием «отдавать отчет». Ведь ценность гипотезы заключается не в ней самой — из-за такой ее переоценки как раз и порицался образ действий эристики — а только в ее обоснованности посредством доказательства, в надежности делаемых из нее выводов и в состоятельности ее следствий. Право на существование имеют только те гипотезы, которые ведут к устойчивому бытию, к более интенсивной жизни; если же они не годятся, то дух поднимается от них к более высоким, чтобы еще более расширить себе обзор.[78]
