Совсем иное значение бессмертие души имеет в философии, поскольку уже Фалес считал, что душа равномерно истекает из средоточия всех сил, и что бессмертие ее подобно бессмертию жизненных сил природы и не мыслится как отдельный человеческий гештальт, формируемый и преобразуемый волей. У Гераклита душа при жизни не имеет даже персональных границ; скорее, она непрерывно передается другим отдельным существам, и после смерти, из огня превратившись в воду и продолжая претерпевать все новые превращения, должна спуститься и вновь подняться по ступеням стихий, чтобы пройти тот же путь как вновь рожденный огонь. Напротив, у Пифагора, испытавшего влияние орфиков, душа бессмертна в своей персональной сущности и ценится выше тела, в силу чего поверхностное суждение и смешивало платоновское учение о душе с пифагорейским, хотя именно здесь классическая ясность учрежденной Платоном религии в сравнении с характерной для мистиков расплывчатостью оказывается весьма поучительной для познания классической и мистической религии вообще. [Причем касательно пифагорейства не следует принимать во внимание искажающие и противоречивые пояснения Филолая.] Соединение древнегреческих представлений о катарсисе с орфической ценностной разницей между стремящейся к освобождению душой и телом, в котором она заточена, для пифагорейцев предполагает обесценение тела как чего-то первичного. Но первичное должно плодоносить, оно выбрало небо и землю в качестве родины и места возрастания, тогда как привходящим могут, пожалуй, определяться цвета и звуки, но никогда — очертания и форма, и потому не имеет никакого значения, что эти пифагорейские представления, как вторичные и обусловленные героическим пафосом мифа, встречаются также в «Фе-доне»; ибо первичным для платонического бессмертия была не враждебность тела, а сила души, не отрицание, а утверждение. Здесь коренится различие между недостойными мужчины мольбами о милости, которые возносит орфическая или христианская душа, — и как из отказа могла бы возникнуть сила, несущая вверх? — и Сократовым самоотречением, основывающимся на знании о душевной силе. Утверждающей мощи обнаружения души у Платона соответствует и отказ от пифагорейской мистики, которая и исторически, и логически обусловлена мистикой орфикбв. Как нетрудно увидеть, предварительное условие для орфико-пифагорейской мистики заключается в том, чтобы упорядочивающая сила служила не созиданию и строительству, а радикально рациональному разложению мифа, низведению его до аллегории, и что Платон не использует никакой мистики и не нуждается в ней, потому что у него упорядочивающая сила превращается благодаря культу в усмотрение гештальтов и тем самым оказывается подчинена силам творческим.
