– Очевидно, тут дело не в ней и не в тебе, а в том, почему в принципе такие концлагеря могли возникнуть в нашей стране… Но ты заговорила со мной о наследстве. С какой стати?
– Потому что собираюсь ждать тебя здесь, капитан. Может быть, в этом же доме. Куда бы судьба ни забрасывала тебя, как бы сладко или дурно тебе ни было – всегда помни: где-то там, в Каменоречье, ждет тебя женщина, которую ты умудрился ласкать посреди двух фронтов. И не важно, будет у меня какой-то мужчина или не будет. Лишь бы ты появился. Если тот, кто возле меня прижился, сам не уйдет…
– …Пристрелю, – добавил вместо нее Беркут, и оба расхохотались.
– Я так понимаю, что у каждой женщины есть свой, судный мужчина. Так вот, таким, судным, мужчиной моим случился ты. Почему так произошло – не знаю и знать не хочу. Набиваться, жизнь тебе калечить – тоже не собираюсь. Но до конца дней буду помнить, что у меня один «судный» мужчина. И мужчина этот – ты, – вонзалась ему ноготком в грудь Калина.
Когда капитан добежал до гребня, за которым, на каменистой равнине, начинались хуторские дворы, яростная атака немцев уже захлебнулась, но в разных точках плато – в развалинах домов, между скалами, на склонах небольших ущелий – пристрелка все еще продолжалась.
На сей раз немцы, судя по всему, не собирались отходить под прикрытие первого вала – как это они обычно делали после каждой неудавшейся атаки, опасаясь того, что русские могут проникнуть им в тыл по подземным ходам. Сейчас они продолжали концентрироваться в небольших укрытиях, очевидно, рассчитывая на поддержку роты, расположившейся на правом берегу реки.
– Эй, как вы там чувствуете себя?! – ободряюще крикнул Беркут, обращаясь к нескольким бойцам, не совсем удачно притаившимся в руинах дома и сарая. Немецкий пулеметчик, засевший на вершине валуна, заставлял их втискиваться в присыпанную мокрым снегом щебеночную грязь, пресекая любую попытку подняться. С высоты его «сопки» эти руины просматривались как на ладони, и только камни, из которых когда-то были сложены строения, да «негордое» ползание пока что спасало бойцов от его пуль.
– Как на приеме у архиепископа, – послышался голос Мальчевского. Но где притаился сам младший сержант, он так и не понял. – Этот «тутанхамон египетский», что на валуне засел, второй час тосты произносит, а пить не дает! Ты там с ним не можешь чокнуться?
– Он прикрыт от меня выступом!
– Ага, устроился, сволочь, как у верблюда на горбу, старообрядец христогосподний!
– Ох, и словарь же у тебя богатый! – не удержался капитан, чтобы хоть как-то морально поддержать его. После удачного отражения очередной атаки он чувствовал себя куда увереннее, чем должен был бы чувствовать комендант тающего на глазах и, по существу, гибнущего гарнизона.
– Германские солдаты! Слушайте меня! Я – лейтенант Хейнштоф, который попал в плен! – прокричал во всю свою голосовую мощь Беркут. – Командир русского гарнизона предлагает вам отойти на исходные позиции! Если через двадцать минут вы этого не сделаете, их штурмовые группы появятся у вас в тылу! И начнут истреблять вас! Всем отходить на исходный рубеж! Повторяю: всем германским солдатам предлагается отойти на исходный рубеж!
Андрей отлично понимал, что этот странный ультиматум не способен заставить немцев отойти. Но в то же время не сомневался, что он внесет сумятицу в их настроение. А значит, даст хоть какую-то передышку его бойцам. Только бы они сумели воспользоваться ею.
– Эй, лейтенант Хейнштоф, или как там тебя!
Несколько мгновений Беркут отыскивал глазами того, кто вступил с ним в переговоры, пока наконец не наткнулся на гребешок тулии офицерской фуражки, несмело высовывающейся из-за выступа почти рядом со стволом пулемета.
– Слушаю вас!
– Если ты владеешь русским, то передай их командиру, что это я даю ему двадцать минут! Чтобы он мог сдать весь свой вонючий гарнизон!
– Поговори с ним еще, поговори! – Скосив глаза вправо, капитан увидел Калину. Он узнал ее по тому, как, не по-мужски виляя бедрами, Войтич восходила на склон каменной ложбины. И при этом странно, на вытянутых руках, держала винтовку. – Отвлеки, я сейчас…
– Хорошо. Я передам это коменданту, – Беркут видел, как Калина заползает по желобу. Там, наверху, она окажется в удобной седловине. – Он рядом со мной. Но кто вы?! Как вас представить?
– Я – обер-лейтенант. Командир группы, которая…
В треске стрельбы, доносившейся со стороны основной штольни, Беркут не уловил выстрела, произведенного девушкой, однако ясно услышал отчаянный крик немецкого офицера, медленно поднимающегося из-за уступа. Один из пулеметчиков попытался перехватить его, чтобы обер-лейтенант не полетел вниз, но тотчас же сам опрокинулся на спину, грохнув каской по стволу пулемета.
– Ты говори с ними, капитан, говори! – донесся до Андрея азартный голос Калины. – Там еще третий. И несколько человек подбегает! У меня тут с ними последнее, кровавое танго…
– Не высовывайся, засекут! – предупредил ее Беркут. – Мальчевский, проскакивай сюда! Прикрой! – и, выхватив из кармана лимонку, бросился к пулеметному гнезду.
