Что-то в тоне его снова не понравилось Давлятову, и он, вспомнив только что увиденный портрет аятоллы Чечебени, сказал, усмехнувшись:
— Разумеется, не подозревая… Неясно мне другое, о Субхане. Сей Суб-хан, освобожденный от своей ленивой, бродячей сущности… не мешавшей ему вовремя отвести беду землетрясения… как же он теперь не смог предотвратить это… случившееся в стране, исповедующей учение пророка Мухаммеда? — И Давлятов вынул из бокового кармана пиджака вырезку из газеты и с торжествующим видом протянул ее Лютфи.
Лютфи стал вчитываться, произнося вслух отдельные выражения.
— Сегодня ночью… в иранской провинции… так-так, любопытно… землетрясение силой в семь с половиной — восемь баллов… Многочисленные разрушения и жертвы… — Лютфи глянул на дату в газете. — «Вечерний Шахград», сегодняшний номер… Оперативность, достойная похвалы! Интересно, на какой день сообщит газета, если подобное ударит у нас, в Шахгра-де? Или уже сообщать будет некому?.. — Лютфи спохватился, настраиваясь опять на иронический лад, и заметил: — Это потому преподобный Субхан не мог предотвратить беду и в иранской провинции, что день и ночь безвыездно дежурит нынче здесь, в Шахграде… Он наш, Субхан, наш друг и брат, пропел Лютфи, — ему мы поклоняемся и у него просим защиты… А там пусть занимается аятолла Чечебени… Вопросов больше нет, мой вольный стрелок? Едем дальше?
— Как — дальше? — притворно удивился Давлятов. — Разве вы не все сказали и про Мелиса, и про мою подружку Шахло, и ее брата?! Причина случившегося мне ясна. Не верить вашей версии нет смысла, даже если вы нагромоздили одну нелепицу на другую… Главное, удалось вырвать Мелиса из лап… простите, объятий правосудия…
— Это причина, а не следствие. Оно вас не интересует? — досадливо поморщился Лютфи.
— Не очень, — Давлятов притворно зевнул.
— Вообще-то вы правы. Моя роль на этом кончается — с установлением связей между вами, Шахло, ее братом-жертвой и Мелисом. Если строго по закону — то в этой истории нет вины ни вашей, ни матери Мелиса… И все же я подумал, что вас заинтересует следствие этой истории, тем более одной нитью своей она тянется к вашему покойному отцу…
— Не хотите ли сказать, что он тоже замешан? — с вызовом глянул на него Давлятов и почему-то потер виски.
— Косвенно — да. И не только он, но и отец вашей подружки Шахло и ее убитого брата, — скороговоркой пробормотал Лютфи и посмотрел на часы. Давайте лучше завтра! Завтра в это время я закончу свой рассказ, представив всю историю в ее совокупности… Договорились? — И дружелюбно потянул Давлятову руку.
— Договорились. — Давлятов вяло пожал ему руку и с растерянным видом вышел за дверь следственной комнаты.
Мухаммед чувствовал себя таким усталым и разбитым, что не в силах был повернуться на другой бок, лицом к выходу из пещеры, чтобы увидеть вдали пятно утреннего света. Все, что он пережил во время мираджа — ошеломляющее зрелище седьмого неба — и на земле, когда сразил идолов фе-мудянского города, казалось, навсегда вселило в него смертельную усталость и смертельную тоску, которая всегда бродила на дне его души. Смертельная тоска и слабость… Но Мухаммед знал, что болезненное состояние это пройдет, — с ним уже подобное случалось в отрочестве, когда он упал прямо на улице и забился в судорогах, — надо лишь не поддаваться вялости и апатии. Кувшин, упавший набок, был пуст, но вода, проползшая струйкой под его постель, еще не успела высохнуть. Надо заставить себя выйти из пещеры и набрать воды из ручья для омовения. Мухаммед полежал еще немного, отдельными, несвязанными картинами вспоминая то, что удалось ему увидеть в полете и понять из разъяснений архангела Джабраила. И хотя воспоминания несвязны, общее ощущение было цельным и глубоким. Волнение будоражило его, пробиваясь сквозь апатию в душе.
«А ведь никто не поверит… что все это я увидел, — подумал Мухаммед. — Будут насмехаться… говорить, что вернулось ко мне сумасшествие… И только Хадича с пониманием глянет на меня. И еще, пожалуй, дядя — абу Талиб, успокаивая, положит мне руку на голову — любимый его жест — и скажет: „Хвала избраннику! Неси ниспосланное тебе откровение арабам… И прости меня за то, что я бываю несправедлив к тебе… Таков уж я, погрязший в играх и мошенничестве торговли… кровь во мне разжижена…“ И пусть пока только эти двое — в них я найду понимание, — но я должен… должен пронести веру… даже если придется истребить всех, кто не даст мне присягу… как истребил я огнем истуканов в фемудянском капище…»
Дремавшая в нем воля пробудилась, а ощущение превосходства, которое всегда боролось в Мухаммеде с чувством ущербности, дало больному ровно столько силы, чтобы поднять его с постели. Он сделал первые, хотя и неуверенные, шаги к выходу.
