— Не подумайте ничего такого, мой впечатлительный умалише… После беседы с вами я поеду в наш клуб. Там мы разыгрываем спектакль — я в главной роли нефтяного шейха — в честь высокого зарубежного гостя Ибн-Муддафи. «В крови утопленные» — пьеса нашего шахградского автора… Неужели не видели?
Вопрос его лишь на секунду сбил Давлятова с ноты, и он пробормотал:
— Не люблю я театр…
— И музыку не любите? — лукаво прищурился Лютфи и нагнулся, чтобы поправить шнурок на кроссовках, самых дорогих и модных, самых отсутствующих в продаже — фирмы «Карху». Тут его белая накидка сползла с затылка на лицо, и, когда он поправил ее и выпрямился, на Давлятова глянул чернокожий с орлиным носом, с толстыми чувственными губами, знакомый незнакомец, с привычкой светски невоспитанного бедуина — прикладывать палец к влажным губам, прежде чем загнуть край пачки с нефтедолларами. Шейх глянул неодобрительно и исчез, и Лютфи выжидающе повернулся к Давлятову, так и не получив ответ на свой вопрос о музыке.
Давлятов хмыкнул, и мысль его потекла мимо основной темы.
— И что же это вы грешите против эстетики и бытового реализма? — выразился Давлятов. — Какой же это шейх нацепит на себя дурацкую бабочку времен нэпа, да еще и в кроссовках. Клетчатый костюм ваш, простите, времен оных… между оттепелью и заморозками, между муссоном и самумом…
Лютфи ничуть не смутился, наоборот, воспрянул, как всегда, когда разговор касался искусства.
— Все натурально и бытово, — поднял он вверх указательный палец. Даже слишком густо натурально. Образ шейха в моей трактовке выражает движение времени, смену эпох, борьбу за сферу влияния, колебание цен на нефтяном рынке и светотень в коридорах власти…
Давлятов был не рад, что затронул эту тему, ибо обилие информации у Лютфи удручающе подействовало на него. Чтобы сбить его с этой побочной линии разговора, Давлятов мрачно сказал:
— А вас, человека правосудия, не смущает подозрительное занятие вашего братца — тоже Лютфи — в Бюро гуманных услуг? — и заерзал на стуле не то от удовольствия, что каверзу такую сковырнул, не то от беспокойства, что вмешался в недозволенное.
Лютфи поправил бабочку и вдруг сделался надменным, даже чересчур.
— Ах вы письмоносец мой пеший! — воскликнул он. — Все-таки не удержались… решили мне каверзу скипидаром прижечь. А я ведь еще вчера ждал вашего каверзного вопроса… а когда вы ушли, подумал по дороге в клуб — какой бы он ни был, а все-таки не лишен благородных штрихов. Еле заметных под микроскопом штрихов с благородным налетом…
Ощущая в собеседнике внутреннее беспокойство, несмотря на весь его словесный камуфляж, Давлятов решил еще раз нажать, чтобы завладеть инициативой.
— Ну к чему эти литературные художества?! Я ведь вам прямой вопрос задал… Кстати, вчера я встретил его в компании возле моего дома. Я его сразу узнал. Тоже Лютфи… Он нам с покойным Мирабовым предлагал свои услуги — бункер в доме построить, место на кладбище высшего разряда получить, где академиков хоронят… и прочий подпольный сервис…
Хитрая усмешка промелькнула по лицу Лютфи, и он, откинув обе руки на спинку кресла, еле слышно засмеялся:
— Нет, с вами не соскучишься! Как в театре абсурда! Слышали про такой театр?
— Слышал, — резковато ответил Давлятов, чувствуя подвох.
— А я видел! Собственными глазами! Абсурд чистейший! К нам в клуб приезжал один высокого ранга среднеевропеец, премьер… Мы разыграли перед ним и его свитой наш коронный спектакль, про все тех же, в крови утопленных. Он смотрел внимательно через монокль, местами смеялся, местами негодовал, в конце стоя аплодировал… А потом говорит своей свите: «За мной, господа министры, на сцену!» И, не переодеваясь, не гримируясь, без бедуинских накидок и приклеенных орлиных носов, разыграли такое… словом, передовое их авангард-искусство… Примерно в таком духе… «Мой шейх, и они сумели… такую пятиэтажную эквилибристику нагородили, что на какой этаж ни сунься — всюду цены на нефть падают…» — «Понятно, триллион „мерседесов“… А каким путем вы думаете пригнать их к нашим берегам? Ведь мы закупили огромный айсберг пресной воды; его тянут к нам из Антарктиды японцы…» Все в таком духе. Шейх об одном, министр о другом. Правда, в пьесе абсурда речь не шла о шейхе и айсберге, там был среднеевропейский сюжет, но смысл тот же — в бессмыслице… Так и у вас, мой факир, а вы говорите о деле, которое предлагал мой братец покойному Мирабову. Но вы-то, надеюсь, не были тогда покойным, когда речь шла о респектабельном кладбище?
— Как же я мог быть покойником, когда я все слышал и видел, и слышал из уст вашего живого братца? — нервно дернул плечами Давлятов.
— Тогда кто же покойный? — в упор глянул на него Лютфи.
— Мирабов…
Лютфи с укором посмотрел на собеседника и покачал головой:
