— Отмечу в календаре красным одиннадцатое число, — ерничает Мика. — Не переживай за меня.
— Пф.
Мы едем в город в какой-то совсем дикой атмосфере веселья, Аарон за рулем, а Джес ставит рождественский плейлист и говорит, что даже малышка в животе подтанцовывает.
Мы гуляем по центру, в окружении огоньков, всеобщего веселья и музыки — я даже вспомнить не могу, как проходило мое прошлое Рождество. Кажется, я работала в “Саванне” двойную смену. Возможно, я была со Сьюз и Мисси. Но определенно это Рождество — волшебное. Настоящее.
Когда я покупаю себе пряничный латте, бариста видит кольцо, улыбается мне и Мике, который просит имбирный чай для Джес, — и делает его просто так, потому что “вы очень красивые, поздравляю!”, и даже подмигивает капитану, желает хорошего Рождества.
А на ужин нас ждет ростбиф, свитера и Аарон, рассказывающий истории из жизни.
Я просыпаюсь в уютное рождественское утро, в тигриных объятиях — все как всегда, все на своих местах. Теплый, еще спящий капитан, обнимающий меня со спины, его руки на животе, миндальный аромат: и просыпаться так каждый день — то самое желание, которое я впервые поймала в этой самой комнате. Я смотрю на воздушные шторы, на голубое небо, что видно с кровати из окна, и я дышать не могу — это как приступ, как паническая атака, только другое. Это опять те самые пенопластовые бабочки, которые хотят разорвать тебе ребра, крутятся как ураган, маленькое торнадо, сталкиваются, разлетаются во все стороны.
Кручусь в капитанских объятиях, насколько это вообще возможно, высвобождаю руки, обнимаю его за шею, улыбаюсь и целую в губы — Мика сонно вздыхает, не открывая глаз:
— …Джи?
— Я так тебя люблю, — шепчу я, и из-за этих проклятых бабочек я едва ли не задыхаюсь от эмоций. Как дышать, когда этот сонный баритон уже часть твоей души, твоего мира?
— Я тоже тебя люблю.
Он обнимает меня одной рукой, пальцы скользят по обнаженной спине:
— Все в порядке?
— Лучше и быть не может.
— Славно.
Мика сладко зевает, приоткрывает один глаз: он смешно морщит нос, тянет одеяло на голову, накрывая нас обоих от этого дня, совсем не хочет просыпаться, и это понятно.
— Люблю каждый день с тобой, засыпать и просыпаться, — почти мурлычу я. — Боюсь представить, какие странные будут эти дни в Нью-Йорке.
— …смотрите-ка, кто зовет меня погостить в Большое Яблоко, — усмехается капитан, а я фыркаю в ответ и толкаю его локтем. Мика закидывает на меня ногу, прижимает к себе, зарывается носом в волосы. Это очередной миллионный момент интимности, комфорта и уюта, когда я ловлю себя на мысли о том, что мне все равно, где просыпаться, главное — чтобы вот так. Да, не каждый день, потому что учеба и работа, но сам факт. — Когда-нибудь мы проснемся в Париже, и у нас будет окно с видом на Монмартр, — вздыхает он мне в макушку. — Или в Лондоне, где-нибудь в Сохо. Может быть даже в Токио, с кучей ярких вывесок Акихабары.
— Куда бы ты хотел в первую очередь?
— А ты?
— …Диснейленд, — шепчу я по буквам.
— Орландо?
— Орландо, — улыбаюсь я, мои ладони скользят по его плечам. Если мне дать лист бумаги, я с закрытыми глазами могу нарисовать его — и я рисую, черт возьми, правда рисую, и эти листы — то самое, что спрятано на самом нижнем ящике в ванной, то, что я конечно не стала с собой брать, и отдам, когда вернемся домой. Карандаш и белый лист блокнота, лаконично и просто. Все как есть.
Он носит мой браслет — почти не снимая — и это тоже лаконично и просто.
Носит мои рубашки.
И да, он наконец-то перестал издеваться над моим “Жуком”.
И доверяет мне свой “Астон Мартин”, насколько это вообще возможно.
А я — к своему ужасу — доверяю ему себя. Потому что он делает меня лучше. Решительнее. Импульсивнее.
Такой воодушевленной.
Красивой.
Творческой.
Боже.
Его кожа под моими пальцами теплая и как будто бархатная, а еще он боится щекотки, мышцы напрягаются под моей ладонью, когда я пробегаюсь подушечками по границе последнего ребра. Могучий Мика Каллахен, который дрожит от щекотки. О да.
— Если ты выиграешь конкурс, то поедем в Орландо.
— Эй.
— Ладно, понижаю планку до тройки лучших, — посмеивается он мне в макушку. Его рука оглаживает мою шею, большой палец очерчивает линию челюсти, и я жду, когда он дойдет до моего рта, чтобы коварно прикусить его. — Тройка лучших, это же не проблема, эй, — я чувствую его улыбку в волосах, честное слово. — Орландо ждет.
— Я постараюсь.
— …тогда тебя ждет самая горячая версия меня, ты знаешь?
— А есть еще горячее?
— Думаю, из меня выйдет очень творческий Дьявол, как думаешь, юная Грешница? — выдыхает он. Несколько уютных минут он молчит, и я даже как будто слышу, как он фантазирует об этом, но совсем чуточку, примеряет на себя образ — оглаживает пальцем мою нижнюю губу, и я поддразниваю его языком. Совсем чуточку. Так, чтобы он стал… немного заинтересован.
— Как я пахну для тебя?
— Уммм, как мидии, — мычит он, и потом посмеивается. Я кусаю его за палец, и тот бодает меня пяткой в ответ. — Ладно-ладно. Не как мидии. Честное слово. Но я не знаю, чем, вот правда, ему нет названия.
— Как нет? Так не бывает.
— Еще как бывает.
