Сэди выглядела шокированной - или опечаленной? Она серьезно кивнула головой. Щ что такое непорочная Дева? - спросил я.
- Ты знаешь это не хуже меня, - ответила она.
- Нет, не знаю. Почему вы называете ее непорочной?
Сэди на миг задумалась, а затем самым невинным образом заявила:
- Потому что она Богородица.
- Да, но что же такое тогда непорочная?
- Есть только одна непорочная Дева, -ответила Сэди, - и она - благословенная Дева Мария.
- Это не ответ, - нанес я встречный удар. - Я спросил тебя, что значит непорочная?
- Это значит Пресвятая Матерь, - не слишком уверенно отвечала Сэди.
И тут мне в голову пришла блестящая мысль.
- Разве не Господь создал мир? - спросил я. - Конечно.
- Тогда нет никакой матери. Господу она не нужна.
- Это богохульство! - Сэди почти кричала. - Ты бы лучше поговорил со священником.
- Я не верю священникам.
- Генри, не говори так! Бог тебя накажет.
- Это за что же?
- За то же.
- Хорошо, - сказал я, - тогда спроси у священника ты! Ведь это ты католичка. А не я.
- И что ты болтаешь, - сказала Сэди, глубоко уязвленная. - Ты еще недостаточно взрослый, чтобы задавать такие вопросы. Мы таких вопросов не задаем. Мы верим. Без веры хорошим католиком стать нельзя.
- Я готов поверить, - возразил я, - если он на мои вопросы ответит.
- Так нельзя, - сказала Сэди. - Прежде ты должен поверить. А потом молиться. И просить Господа, чтобы Он простил тебе твои прегрешения…
- Прегрешения? Да нет у меня никаких прегрешений. И просить Господа о прощении мне не за что.
- Ах, Генри, Генри, нельзя так говорить, это испорченность. Все грешат. Для того и нужны священники. Вот почему мы молимся благословенной Деве Марии.
- А я не молюсь никому, - вызывающе сказал я, чуть подустав от ее туманных речей.
- Это потому, что ты протестант.
- Я не протестант. Я никто. Я не верю ни во что… такое!
- Лучше возьми свои слова обратно, - вконец встревоженная, сказала Сэди. - За такие слова Господь может убить на месте.
Мое высказывание, по-видимому, так ее напугало, что ее страх передался мне.
- Я хочу сказать, - сказал я, пытаясь войти в прежние спокойные воды, - что мы тоже молимся. Но только не так, как вы. Мы молимся только в церкви - вместе со священником.
- Разве вы не молитесь перед сном?
- Нет,- ответил я, - я не молюсь. Наверное, я в этом просто не разбираюсь.
- Тогда мы тебя научим, - сказала Сэди. - Молиться нужно каждый день - самое меньшее три раза. Иначе будешь гореть в аду.
На этих словах мы расстались. Я дал ей торжественное обещание, что попробую молиться- во всяком случае, перед сном. Уходя, однако, я неожиданно задал себе вопрос: о чем, собственно, должен я молить Господа? И едва не побежал вслед за Сэди, чтобы спросить у нее. Слово прегрешения судорожно билось в моем сознании. Какие прегрешения, прегрешения в чем? Червь сомнения продолжал грызть меня. Интересно, что греховного я совершил? Лгал я редко, и если лгал, то только матери. И ни у кого, кроме матери, ничего и никогда не крал. В чем мне исповедоваться? Мне и в голову не приходило, что, соврав матери или утащив у нее что-нибудь, я грешу. А как еще я мог поступить, если она меня не понимает и отказывается понять? Попробуй она взглянуть на вещи с моей точки зрения, так, наверное, иначе восприняла бы мое поведение. Вот как мне это представлялось.
Мысленно разбирая наш с Сэди разговор и вспоминая печальный сумрак, наполнявший их дом, я подумал, что, может, не доверяя католикам, мать была не так уж и не права? Мы, например, дома никогда не молились, однако жизнь в нем шла своим чередом. Да и имя Господа никто в нашей семье не упоминал. Тем не менее Он никого из нас не наказал. Постепенно я пришел к выводу, что католики, наверное, от природы очень суеверны, совсем как язычники. Невежественные идолопоклонники, осторожный и трусливый народец, не имеющий достаточной воли и не желающий отвечать за себя. Больше я на мессу никогда не пойду. В сущности, их церковь - та же тюрьма! И тут случайной вспышкой на меня снизошло озарение: может, если бы все в семье Сэди не думали так много о Господе, они были бы побогаче? Все у них уходило на церковь и на священников, то есть на тех, кто всегда просит милостыню. А вот мне священники не нравились никогда. По мне, слишком они гордые и от довольства просто лоснятся. Да ну их к черту! И к черту их свечи, их розарии, их распятия - и их непорочных дев!
И вот наконец я оказываюсь лицом к лицу с человеком-тайной - Аланом Кромвелем, наливаю ему очередную рюмку, похлопываю по спине, - короче, кайфую на всю катушку. Прямо в нашем собственном маленьком гнездышке!
Встречу устроила Мона - с молчаливого согласия дока Кронского. Кронский тоже пьет, кричит и жестикулирует. Ему вторит его маленькая мышка-жена, которая в данном случае изображает мою половину. А я - больше не Генри Миллер. На этот вечер мне дана новая кличка - д-р Гарри Маркс.
Нет только Моны. Она, «наверное», прибудет позже.
