– Не заблудишься. Придешь, куда должна. Карта подскажет. Дойдешь до дерева – прямо в ствол входи, ничего не бойся. Попадешь в комнату, похожую на эту. Там будет женщина, Варвара Ильинична. Она тебе поможет… А я больше ничем помочь не могу, уж ты прости меня.
Алена ушла, унося в руках волшебную тарелку. А Маргарита Петровна, вздохнув, села за стол и уронила на руки уставшую голову.
Очнулась она от легкого стука в окно.
– Маргарита Петровна, вы дома? – спросил мужской голос. В комнату вошел высокий худой старик, морщинистый, но не седой, с острым кадыком и широкими плечами, похожими на плечи огородного пугала.
Увидев Маргариту Петровну, он бросился к ней:
– Боже мой, Маргариточка Петровна, что с вами?! Плохо вам? Плохо, да?
Она подняла голову и, едва ворочая языком, ответила:
– Плохо, Вячеслав Александрович. Подайте мне, будьте добры, диагност. И лекарство из шкафчика, сердечное.
Вячеслав Александрович забегал и засуетился, принес и сделал все, что было необходимо. И когда Маргарите Петровне стало лучше, сказал:
– Что же вы, голубушка, с собой делаете? Вам бы в Москву, подлечиться. Полежите недельку в стационаре, потом лет пять будете прыгать, как девочка.
Маргарита Петровна замахала на него рукой.
– Чего вы машете? Я же правду говорю. Лечиться – надо. Тут вы не поспорите.
– И думать не могу о Москве! Ни дня не проведу там, ни минуты! – Маргарита Петровна говорила, подняв вверх трясущийся от возмущения палец. Вячеслав Александрович поймал ее руку и дружески сжал.
– Голубушка, милая моя, вы уж не беспокойтесь так. Вы уж поберегите себя! Чем же так плоха вам Москва, скажите на милость? Да и что вас так взволновало?
– Ах, ненавижу себя. Да, жить не могу без цивилизации. Да и без науки тоже. Но видеть торговлю детьми, знать, что счастье, которое есть вокруг, – все ворованное, все на материнских слезах, на унижении настоящих отцов, – выше моих сил. Я, наверное, просто утешаю себя мнимой непричастностью: ведь работаю на институты, собираю образцы, получаю взамен деньги, на которые заказываю продукты и вещи, – и при этом живу за и вне. То есть внешне к Москве себя не отношу, внутренне – приросла к ней. Вот вы говорите – лечиться. А может быть, лучше будет и не лечиться, лучше будет не жить, а?
– Да бог с вами! – У старика затряслись руки. – Как же вы говорить такое можете! Как же я? Один здесь, в глуши? Я ведь такой же, как вы. Только бездельник. Мне бы должность как у вас – лаборантом. Так не возьмут.
– Не возьмут, – кивнула Маргарита Петровна и поднесла к сердцу руку – словно старалась придержать его до времени. – Образования-то нет у вас. А лаборант все-таки должен много знать.
– Да уж ладно! – Вячеслав Александрович махнул рукой, давая понять, что он вовсе и не хотел бы устраиваться на работу, а сказал это так, к слову. – Дело-то все в том, что слишком мы оба щепетильны, чтобы жить там, и слишком изнеженны, чтобы отказаться от города совсем. А ведь кто-то отказывается…
– Да? И кто?
– Да все чаще слышно: то тот ушел, то этот. Кто просто женится да замуж выходит, этакое народничество на новый лад. А вот есть, кто царями становятся.
– Да что вы говорите!
– Да, да, голубушка! Берут роботов, идут войной на какой-нибудь город, завоевывают его магическим, на взгляд аборигенов, образом, и воцаряются, время от времени поражая народное воображение разными диковинками.
– Ужас! Но это же отвратительно!
– Да. Но это почти наш с вами случай: позволяет жить вроде и не в городе, но с относительным комфортом.
– Наш случай? – Маргарита Петровна задумалась, и рука ее вновь потянулась к груди.
– Да что ж вы так переживаете? – Вячеслав Александрович снова встревожился. – Никогда вас такой не видел.
Маргарита Петровна помолчала, собираясь с мыслями.
– Вы Андрея Тихомирова представляете себе, Вячеслав Александрович? Замминистра транспорта и связи?
– Ну… В общих чертах, по прессе – да.
– Девочка ко мне вчера пришла, деревенская. Алена. Я пускать ее сначала не хотела. Но смотрю: стоит она и стоит перед забором. Перепуганная до смерти. На черепа во все глаза смотрит, а не уходит. А вы же знаете, как меня раздражают все эти стоны. Знаете? – Маргарита Петровна заглянула в глаза Вячеславу Александровичу.
– Знаю, – серьезно подтвердил тот.
– Была бы она опасная, включила бы охранника. Вытолкал бы он ее в лес да и покалечил бы, глядишь. Да за что же ее калечить-то? Стоит она, сирота, дитя дитем. Хаврошечка из сказки. Я пустила – что было делать? А она, горе мое, беременна от этого паразита. От этого вот замминистра.
Вячеслав Александрович покачал головой, прижав ко рту худую загорелую ладонь в синих бугорках вен.
– И ведь убедил он ее, что любит, что женится. Она себе еще сказок напридумывала, что надо его непременно идти выручать. И что не прилетает он больше, потому что держит его кто-то. Вот как представлю себе: как она будет ждать, надеяться, как деревня будет на ее живот смотреть, и сколько она переживет ради того, чтобы ребенка родить, и как потом у нее отнимут ребеночка, а если понравится результат – то и второго, и третьего…
