Глядя на повинно склоненные головы сыновей, он было остывал, но потом, подходя к окну, видел осевшую крышу крыльца со сломленной луковицей, сиротливо лежащий в луже позолоченный столб, оббитые наличники боярского терема напротив, дыры в помосте для торжеств, матерные слова, дерьмом написанные на заборе, – и снова заходился в приступе гнева.
Младший царевич, Иван, в последние полчаса смотрел на него с тревогой: ему казалось, что отца может хватить удар. Но царь, когда-то крупный и представительный, а теперь словно бы ссохшийся и свернувшийся, как осенний лист, был крепок. Только лысина его, окруженная венчиком неопрятно седеющих, серых и тонких волос, то и дело наливалась краснотой и тут же вновь остывала.
– В общем, так, – заявил царь, когда голос его осип от крика, – завтра снаряжаю послов, пусть поедут, портретов привезут всяких там девиц. А пока, – он сел на трон и поерзал, устраиваясь, – под арестом у меня посидите.
– Ну… – просипел старший, Никита, поднимая голову, чтобы возразить, но батюшка стукнул кулаком по подлокотнику.
– Молчать! – прикрикнул он и закашлялся. – А кто ослушается да вздумает страже грозить – выгоню к чертовой бабушке из государства! Как пить дать – выгоню!
Средний, Данила, почесав в затылке, сказал:
– Так ить, думаю, не поможет она, женитьба-то. Водку вот разве убрать. Да куда ж ее, окаянную, денешь?
– Молчать! – снова завопил царь. – Вот женю, а там посмотрим: поможет – не поможет. Ясно? Ясно, я вас спрашиваю?!
Сыновьи головы, покорно кивнув, опустились вновь.
– Увести их! – Царь махнул рукой страже, до той поры безучастно стоявшей у двери. – На чердак их, под самую под крышу, чтобы сбежать не могли. Кормить хорошо, рассолу дать на опохмелку, а водки совсем не давать. Да заложите дверь бревном потолще! Слышишь, десятник, головой мне отвечаешь: грозить ли будут, молить ли… Я пока тут главный!
– Слушаю, царь-батюшка! – гаркнул, вытянувшись во фрунт, десятник.
– То-то же!
Старшие сыновья покорно пошли за охранниками. Иван поотстал, пропуская процессию вперед, но тут грозный, срывающийся на визг крик отца стегнул по ушам:
– И Ваньку! Ваньку тож!
– А я-то… Я-то… Ни при чем я! – прижимая руку к груди, проговорил тот, донельзя изумленный. Он тоже не выспался, но по другой причине: ворочался всю ночь с боку на бок, сначала слушая, как буйствуют братья, а потом – как стража пытается с ними справиться.
– А чтобы и неповадно было! Чтобы впредь знали! Чтобы и не хотелось пробовать-то ее, водку проклятую! – Отец захрипел, не в силах справиться с голосом, а Иван почувствовал, как древко копья, подталкивая, уперлось ему в спину.
Пришлось идти.
Помещение под крышей было просторным и светлым, украшенным лубками, резьбой и яркими лоскутными половиками. Старшие братья, войдя, тут же улеглись по лавкам, на которые брошены были мягкие перины. Иван же сел на сундук у окна и принялся смотреть на двор и холмы сразу за городской стеной. Между небом и землей скользили изменчивые облака: то собранные в тугие, сероватые снизу комья, то тонкие, словно выпавшие из аистиных крыльев перья. Воздух казался так прозрачен, что город, и холмы, и трава на холмах – все будто парило и растворялось в нем. Хотелось свободы – так вольно и просторно было за окном.
А за спиной его лениво переговаривались, причмокивая слипающимися губами и с трудом сглатывая вязкую слюну, братья. Он не злился на них за вынужденное заточение, скорее, немного даже жалел их. Иван был совсем не похож на Никиту и Данилу. Он вообще сильно отличался от любого из членов своей семьи, так сильно, что отец было заподозрил мать в измене. Спасла положение только Иванова родинка. Сидящая возле большого пальца левой руки, она была похожа на отцовскую один в один: и местом, и размером, и формой.
– Че, попали мы? – пробасил Никита, взъерошив коротко остриженные волосы цвета пыльного льна.
– Ага, – сонно протянул в ответ Данила.
– Эх, жалко…
– Чего жалеть-то? Ну?
– Таньку, жалко, не увижу, – Никита ткнул пальцем в лубок, на котором была изображена деревенская баба, покупающая лук на базаре. Девица озорно смотрела с картинки, и под сарафаном ее угадывалась пышная объемистая грудь.
– Тю! Чего не увидеть? – посмеиваясь над братом, Данила приподнялся на локте.
– Так жена ж будет у меня. Разве ж дозволит, чтоб к Таньке шлялся?
– Это да. Это пиши пропало. Бабы – они въедливые, стервы. А че, хороша Танька? – и, склонив голову на собачий манер, Данила принялся изучать рисованную девицу.
– А че, нехороша? Жопа – во! Не сразу ухватишь. И сиськи… Не то что у этой, с картинки. А станут искать жену, так вдруг найдут какую тощую? И смысла мне в ней? Ну скажи, Данил! Тоска одна на всю жизнь.
– Смысла – согласен – нет. Вот если б повыбирать… – Данила задумчиво поскреб широкий розовый шрам на подбородке, который раздвигал темную жесткую щетину, как просека раздвигает лесную дремучую чащу.
– Ну и кого б ты выбрал? – спросил его брат.
– А я бы Аньку выбрал, – Данила мечтательно откинулся на подушке, заложив за голову мясистые руки. – Васьки-торговца дочку. Вот косища у ней! Искусительный змей, а не коса.
