В следующий миг он поудобнее перехватил лук, который держал в другой руке — и, хорошенько размахнувшись, огрел по башке ближайшего Хорга. Тот без слов ткнулся лицом в пыль, — а Льяти, мгновенно развернувшись, лягнул второго в живот (Хорг тут же рухнул, сложившись пополам, точно перочинный ножик), со всей дури врезал в ухо третьему, — а потом ткнул четвертого луком в поддых. Вся расправа заняла не более пяти секунд.
— Ничего себе… — наконец, выдохнул Антон, когда они остановились. Погони слышно не было, — но Льяти бежал, как угорелый, и они мчались за ним, пока между ними и селением не встали два холма. — Как ты их…
— Я врасплох их застал, — сказал Льяти. Лицо его сейчас было очень серьёзным. — Иначе плохо могло быть.
— А всё равно… — Антон оперся руками в колени, стараясь успокоить бешено зашедшееся сердце. Плохо бегать по такой жаре, да ещё и по неровному… — Четверо на одного — это четверо на одного. Да ещё и с мечами, пусть и деревянными…
— У меня лук был, — возразил Льяти. — И я знал же, что этим и кончится. И думал, что делать, когда…
— Ну, это-то понять было нетрудно… — Андней помотал головой. — Делать-то что будем?
— Да всё то же — к западным горам идти, — удивился Льяти. — Только теперь придется кружным путем идти, и быстро-быстро-быстро. Хорги-то за нами не погонятся, кишка у них тонка, — но вот гонцов к Хорунам наверняка уже послали, а уж те из кожи вон вылезут, чтобы вас к себе заполучить. Они ваших, — ну, русских, — аж до судорог не любят. С тех пор, как их Волки сюда, в этот вот лес выгнали.
— Веселенькая перспектива… — Сергей покрутил в руке отобранный у Сабины нож. — Отличная вещь. Жаль, такой дуре досталась. Ну что — пошли тогда…
Димке было скучно. По-настоящему скучно, до зевоты, как не было ещё никогда в жизни. Впрочем, и строгий постельный режим ему до сих пор не прописывали — ничем, хуже обычной кори и ОРЗ он до сих пор не болел. И нафиг его не пошлешь, что самое смешное — чувствовал себя он, в самом деле, скверно. Голова до сих пор нудно и надоедливо болела, бросало то в жар, то в холод, — а стоило хотя бы подняться, как волной накатывала противная тошная слабость. Неудивительно, что он на стенку готов был полезть. И не сделаешь ведь ничего, — только лежи, как бревно, да пей противные отвары, от которых мозги становятся совсем уже дубовыми. И, что самое гадкое, никто, даже «Ольга Петровна», заведующая у Волков госпиталем, высокая и до ужаса строгая девчонка, не мог ему сказать, сколько всё это продлится. Может, неделю, может, две, а может, и весь месяц. А начнешь дергаться — и вовсе не поправишься, станешь дураком до конца дней…
В дурака Димка всё же не вполне верил — насколько он знал, ничего такого при сотрясении мозга не случалось, — но всё равно, каждый раз становилось страшновато. Мало ли что может случиться здесь, где нет ни рентгена, ни настоящих лекарств… Да и «Ольга Петровна» не жалела черных красок в описании того, что с ним станет, если он не будет «соблюдать покой» — и речь у него отнимется, и ноги, и даже самые мозги… Так что оставалось лишь лежать на набитом травой тюфяке и плевать в потолок. В переносном, разумеется, смысле. Устроили-то его, по здешним меркам, просто лучше некуда, — госпиталь у Волков помещался на третьей платформе Столицы, выше была лишь сторожевая вышка, да резиденция самой «Аллы Сергеевны», так что вид отсюда открывался отличный. Замечательный, можно сказать, вид — на сине-зеленую гладь Моря Птиц, горбатые острова и изогнутый дугой холмистый берег, — только вот и он не радовал. Не радовала и еда, хотя кормили его, можно сказать, на убой, — но вполне больничной кашей без масла и соли. Могучий дух копченой рыбы пропитал, казалось, всю Столицу, и от каши Димка добавочно бесился. Но «Ольга Петровна» категорично заявляла, что соленое ему нельзя, от него вырастет «внутричерепное давление» и вообще придет пиндык.
