Да, всё говорило против неё. Инсар в последнее время начал пить вино, словно пытался залить голос совести. А какой лучший способ заставить мужчину выхлестать кувшин? Утомить его любовной игрой, сделав вид, что сил сопротивляться больше не осталось… Так? Не похоже на Артемию. Хотя кто её знает? В очаг же сунулась голыми руками. Заживающий ожог на щеке зачесался.
— Это всё, что ты видел?
— Да, всё.
— Тогда приступай. Но если ты солгал хоть в чём-то… Тобой ещё займутся дознаватели из числа «бездушных» позднее.
Тиро вздохнул.
— Помоги Тиро уложить его по-другому. Простым касанием руки тут не обойтись.
Ризван перехватил Инсара под ноги и переложил на середину кровати.
— Одень его, — велел Ризван. Разглядывать обнажённого приятеля в подробностях не хотелось.
Тиро ловко натянул на безвольные ноги Инсара штаны и поднял их выше по бёдрам, затянув тесьму на поясе. Но начал раздеваться сам, скинув просторный халат. Через мгновение Тиро улёгся рядом с Инсаром на кровать и прижался к нему, обвив торс руками. Это выглядело нелепо: крупный, полный сил Инсар и увядающий мужчина, вцепившийся в того мёртвой хваткой. В другой раз Ризван первый бы расхохотался над увиденным и не преминул позже постоянно посмеиваться на тему мужеложства, но сейчас от этих бледных безволосых рук зависела жизнь Инсара.
Холодно. Как же здесь холодно. Зубы выбивают рваный ритм, тело сжимается в комочек, стремясь стать незаметной крошечной точкой, тенью на стене, чтобы холоду доставалось как можно меньше моего тепла. Но он всё равно отбирает своё. С каждым вдохом и выдохом. Я обхватываю себя руками и сжимаю челюсти, чтобы зубы не клацали друг об друга. Кажется, что их стук раздаётся далеко вокруг, проносится по узким тёмным лазам, выдавая моё месторасположение. Нужно заставить себя не трястись и не производить ни единого лишнего звука, чтобы обитатели нижнего города не нашли меня.
В моём поступке нет ни крошки здравого смысла. Это огромная каменная глыба отчаяния, придавливающая меня ещё ниже к земляному полу. Даже голову тяжело поднять, и мысли внутри неё — бесноватые, пляшут и перескакивают с одного на другое. Хочется забыться и расслабиться хотя бы немного. Хочется лечь и вытянуться в полный рост, ощущая под руками тонкие стебельки ароматной травы и смотря на пронзительно-синее небо с белыми пушистыми облаками. Хочется лёгкости и беззаботности.
Беззаботность.
Желанное слово и чувство, вкус которого мне незнаком. Я — молода, мне ещё не исполнилось двадцати пяти, но ощущаю себя древней старухой, видевшей столь многое, что её уже нечем удивить. Совсем скоро будет день, когда я появилась на свет. Скоро… Скоро же, да? Кажется, что скоро. Я потеряла счёт часам и дням, сидя в абсолютной темноте в вонючем узком лазе нижнего Амджада. А всего год назад в Верксале в этот же день столы ломились от яств, Рексенор по правую руку от меня хлестал вина всех сортов и оттенков. Мои пальцы поглаживали чёрную шелковистую шерсть Шен-ри… Но во всём этом было столько же бессмысленности, сколько сейчас. Нет никакого значения в блестящем окружении, если внутри тебя звенящая пустота. Но тело так не считает. Ему холодно и больно местами там, где кожа стёрта до крови, и брюхо бунтует, голодно урча. Рот наполняется вязкой, густой слюной от еды, существующей только в моём воображении.
Раздаётся лёгкий шорох. Я замираю без движения и дышу медленно и глубоко, словно меня здесь нет. Ноги касается длинный тонкий хвост. Меня всё ещё будто не существует. Крыса, осмелев, обнюхивает пальцы ног. Её усики, должно быть, щекочут кожу, но я этого не чувствую: слишком невесомы прикосновения тонких усиков грызуна к окоченевшим стопам. Я просто даю своему сознанию пристроиться рядом со звериным и исподтишка смотрю её глазами, впитываю эмоции. Поначалу было непривычно и тяжело. Я всегда считала свою способность находить общий язык с животными чем-то обыденным, и не пыталась шагнуть дальше, чем просто мирное сосуществование. И только сейчас, когда оказалась пленницей в чужом городе, вдруг поняла: мне больше не за что ухватиться руками, кроме как, за вот эту призрачную возможность.
Крыса садится на задние лапы и трёт мордочку, окончательно успокоившись. Я касаюсь её сознания и впитываю увиденное, унюханное, услышанное. Многое остаётся непонятным. Через крысиные зрачки мир выглядит совсем иным, ещё более пугающим и неясным, чем есть на самом деле. Но что-то всё же удаётся понять. Пальцы руки осторожно и медленно движутся в сторону крысы. Я могла подружиться с этим хвостатым грызуном, если бы не голод, от которого, видимо, омрачился рассудок. Потому что пальцы стискивают тонкую шею, сдавливая её. Раздаётся едва слышный писк.
