– Оскар… – Я перевожу взгляд с него на журнал и обратно. От радости сердце бьется как сумасшедшее, словно желая выпрыгнуть из груди. Но его удерживает тонкая нить беспокойства. – Это чудесно. Это замечательно, но… но…
Брат выгибает бровь и снова смеется, только на этот раз в его смехе проскальзывает горечь.
– Но что, сестрица? Говори уж. Бросай в мою бочку меда свою ложку дегтя.
Я медлю. Сама я никогда не вращалась в издательском мире, но выросла в семье известного писателя и что-то не припомню такого, чтобы хоть раз редактор отца, прочитав его рассказ, напечатал его меньше чем через неделю. Сначала текст рассматривает редакция, потом его редактируют, правят, верстают, корректируют – рассказ проходит множество стадий обработки.
Однако вот оно, перед моими глазами, имя Оскара на обложке журнала «Старлин».
– После стольких лет… – шепчу я.
Брату было всего четырнадцать, когда опубликовали его первую историю. Город тогда хорошенько встряхнула волна восторженных рецензий. Но с тех пор… с того дня, как я стала Должницей, с того дня, как меня забрали в Эледрию, Оскар не смог написать ни единого рассказа, который бы заинтересовал издателей. Брат множество раз обвинял меня в том, что я его прокляла, и порой, в зависимости от глубины своего отчаяния, даже сам в это верил.
Похоже, проклятие – если оно и было – в конце концов спало.
– Что, Клара? – требовательно спрашивает брат, возвращая мое внимание к себе. Его губы грустно кривятся. – Думала, что я уже ни на что не гожусь?
– Ох, Оскар, конечно…
– Нет-нет, – прерывает он меня, вскинув руку, и откидывается на спинку кресла. – Я тебя не виню. Уже и сам в себе усомнился. Но теперь все изменилось!
Его глаза горят светом. Такой взгляд мне знаком, но я не помню, когда и у кого его видела. Шагнув к брату, вглядываюсь в его лицо.
– Что изменилось? – спрашиваю мягко.
Он одаривает меня лукавой улыбкой и наклоняет голову так, что каштановые кудри падают ему на лоб.
– Я влюбился!
Не знаю, какое выражение успевает промелькнуть на моем лице, прежде чем я совладаю с собой. Оскар откидывает голову и громко хохочет. Раскачиваемое им кресло бьется спинкой о стену. Когда брат останавливается, я замечаю проблеск зелени в его глазах. И это не игра утреннего света.
Сердце ухает вниз.
– Не смотри так испуганно, сестрица, – подмигивает мне Оскар. – Может, в твоей жизни и нет места романтике, помимо вялой привязанности к нашему многоуважаемому доктору Гейлу, но семья Дарлингтон всегда была известна великими страстями!
Я уверенно расправляю плечи. Не стоит обижаться на несправедливое заявление. Никакая у меня не вялая привязанность! Я знаю Дэнни Гейла всю жизнь. Он мне глубоко небезразличен. Возможно, мои чувства никогда не перерастут в «великую страсть», но это не делает их какими-то несущественными.
В детстве я всегда сидела у очага, куда присаживаюсь и сейчас. Я занимала табуретку, мама – кресло-качалку, а Оскар лежал на полу, опустив подбородок в ладони и болтая ногами в воздухе. Мы устраивались поближе к очагу, впитывая те скудные крохи тепла, что давали угли. На самом деле грелись мы больше друг от друга.
Я наклоняюсь и кладу ладонь на колено Оскара.
– Ну, давай, рассказывай, кто счастливица, – поддразниваю его беззаботным тоном.
Он вопросительно вздергивает бровь.
– Неужели тебе это интересно?
– Конечно. Я ее знаю?
– Едва ли!
– Как вы познакомились?
Вопрос вызывает у Оскара смех. Он поднимается и снова идет к бюро. Поскольку брат стоит ко мне спиной, я не вижу, что он делает.
Затем он вдруг откидывает голову назад и поднимает руку в до боли знакомом жесте. Я каменею: не раз видела этот жест у других. В Эледрии. В особенные ночи, когда фейри отдавались в объятия определенного рода безумия.
Я медленно поднимаюсь и подхожу к Оскару как раз в тот момент, когда он закупоривает крохотный хрустальный пузырек и прячет его в одно из углублений бюро. Обойдя Оскара, хватаю пузырек и отшагиваю быстрее, чем брат успевает среагировать. Я поднимаю флакон. Зеленая жидкость поблескивает в утреннем свете.
Нектар цветков ротли. Концентрированный, он даже фейри может ввергнуть в состояние буйного помешательства. Однако нектар дарит такие наслаждение и страсть, что лорды и леди готовы рискнуть.
– Где ты это взял, Оскар? – хватаю я его за руку.
Он смотрит на меня расфокусированным взглядом. В такой близости заметны движущиеся по радужке зеленые вихри, похожие на змей, пожирающих собственные хвосты.
Брат грубо вырывает из моих пальцев пузырек и крепко сжимает в ладони. Искаженное в дикой злобе лицо меняется до неузнаваемости. Но секунду спустя оно снова озаряется солнечной улыбкой.
– Видела бы ты себя, сестрица! Так, верно, выглядела наша старая дева тетушка Жозелин, когда впервые…
Он заканчивает фразу такой непристойностью, что я краснею как помидор, вызывая у него еще больший смех.
Я пытаюсь вырвать из руки брата пузырек, но он отворачивается и пятится, пританцовывая, держа флакон за спиной.
– Ты водишь! – кричит он и заливисто хохочет, как ребенок на детской площадке.
– Оскар, я серьезно!
