– Меня не удовлетворяет то, что моя власть распространяется только на территории вокруг Пуатье и Бордо, – заявил он. – Когда на важных постах будут сидеть чиновники, которые отчитываются непосредственно передо мной, на твоих землях воцарится больший порядок.
– Поступая так, ты отвращаешь от меня моих подданных! – вспыхнула Алиенора. – Они не любят, если ими управляют чужаки. И прежде дела обстояли неважно, когда Людовик присылал французов править от его имени. А когда французы уехали и вернулась я, люди возрадовались. Меня это так тронуло. Генри, я хочу, чтобы мои подданные любили тебя, но если ты станешь упорствовать в своих заблуждениях, они тебя возненавидят.
Генрих слушал жену с нескрываемым раздражением. Он остановился у двери и повернулся лицом к Алиеноре.
– Я делаю это не для того, чтобы заслужить их любовь, – заявил он. – Я хочу, чтобы твои вассалы подчинялись моей воле, нравится им это или нет. Они обязаны признавать мою власть, а ты – помогать мне утверждать ее.
– Тогда ты должен действовать иначе! – бросила ему Алиенора.
– Никто не имеет права говорить мне «должен»! – прорычал Генрих. – Я не подчиняюсь ни тебе и никому другому, Алиенора. Позволь мне напомнить, что долг жены – подчиняться мужу, воспитывать его детей и греть его постель, когда он того желает. И больше говорить тут не о чем!
– Если ты полагаешь, что я в настроении греть тебе постель после тех оскорблений, что ты мне нанес, то можешь не рассчитывать!
– Как тебе угодно! – раздраженно сказал Генрих и вышел из комнаты.
Алиенора готова была взвыть от злости. Нет, мужа ей не победить. Он совершенно неспособен понять ее точку зрения, а раз приняв решение, не отступает никогда.
Король с грохотом сбежал по винтовой лестнице в большой зал замка, где чуть не столкнулся с двумя дамами королевы, направлявшимися в ее покои, держа в руках свежевыстиранные головные покрывала и нижнее белье, приятно пахнущие травами. Одна из дам смело посмотрела королю в глаза. У нее было сужающееся книзу лицо, форму которого идеально подчеркивал вдовий вимпл, обрамлявший подбородок и розовые щеки. Генрих знал, кто она такая. Да и кто этого не знал? Рогеза де Клер, графиня Линкольн, имела репутацию самой красивой женщины Англии. Было широко известно, что в течение пяти лет после смерти мужа она отказывала всем, кто делал ей предложение, и ходили слухи, будто делала она это потому, что предпочитала получать удовольствие, где подвернется возможность. Впрочем, Генрих придерживался мнения, что вокруг молодой и привлекательной вдовы неизбежно возникают слухи такого рода.
Теперь король уже не был в этом так уверен. Взгляд его на мгновение пересекся с взглядом графини, и та со своей спутницей, сделав короткие реверансы королю, поспешили дальше. Но кровь у Генриха горела. Он был в ярости на Алиенору, которая посмела оспаривать его права в Аквитании, и загадочная Рогеза завладела его вниманием. Он давно восхищался ею издалека, но никогда не видел в этих миндалевидных зеленых глазах и пухлых губках то, на что обращали внимание другие мужчины. В этой женщине было что-то чуть ли не детское, хотя в том взгляде, которым она посмотрела на него, не было и намека на детскость. Теперь Генрих понял, что делало Рогезу столь восхитительной, и обещание, засветившееся в ее глазах в этот короткий миг, зажгло его воображение.
В тот вечер после ужина он принялся искать Рогезу и наконец нашел. Она стояла, завернувшись в плащ, над парапетом и смотрела на зеленые поля Котантена[45], расстилавшиеся внизу.
– Я так и думала, что вы придете, ваше величество, – проговорила Рогеза мелодичным, мягким голосом.
И опять их глаза встретились. Графиня смотрела на Генриха откровенным обещающим взглядом.
– Люди верно говорят, что вы прекрасны, – сказал Генрих. – Моя жена тоже прекрасна, но по-иному. А я люблю разнообразие.
После этих слов она приблизилась к королю, и тот с силой прижал ее к себе. Их обоих пробирала дрожь желания.
– Я хочу тебя, – грубо шепнул Генрих Рогезе в ухо через ее головное покрывало.
Король запустил руки под плащ графини и стал жадно обшаривать ее налитые груди, бедра. Рогеза приоткрыла для поцелуя пухлые губы, и Генрих не заставил себя ждать, сначала целуя ее нежно, потом жадно, хищно…
Когда они насытились друг другом, Генрих вернулся в одиночестве в свою спальню, думая о том, как это замечательно просто овладеть женщиной, без всяких дополнительных осложнений: не вдаваясь ни в какие подробности, не потакая ее капризам. Он любил Алиенору, понимал это разумом, но жена стала бы вести эти бесконечные бесплодные разговоры, вмешиваться в дела, которые ее не касаются. Он ценил ее мнение, конечно ценил, но только до определенной черты. Алиенора была женщиной, черт ее побери, и его женой, а потому должна была подчиняться ему. Генрих считал, что проявлял к ней чрезмерную снисходительность, позволяя править в его владениях.
