Я не помню, когда наши отношения с мамой стали менее напряженными, но постепенно они приняли куда более миролюбивый характер. Я точно знаю, что оттепель началась после того, как, набравшись мужества, я дала честную оценку произошедшему со мной в детстве и оплакала душевные раны, которые нанесли мне мои родители как своими несправедливыми действиями, так и бездействием. Кроме этого я дала честную оценку своему поведению в юности. Оно вызывало во мне и гнев, и сожаление, но спустя какое-то время я сумела простить своих родителей и по-новому взглянуть на маму.
Мы с мамой стали не только радоваться нашей общей вере в Бога, не споря об имеющихся у нас разногласиях, но даже научились вместе Его прославлять. Однажды совершенно неожиданно мама попросила у меня прощения за все допущенные ею промахи и ошибки, за то, что она не обращала внимания на мои вопросы и закрывала глаза на мои метания и терзания, когда я так нуждалась в ее поддержке. И я поняла, что все то время, что мы не понимали друг друга, она, как ни старалась, не могла ко мне приблизиться, потому что и сама была связана по рукам и ногам.
С фотографии, стоящей на тумбочке у моей кровати, мама по-прежнему улыбается мне. Я думала, что уже простила ей и себе все наши размолвки, хотя порой во сне горестные воспоминания вновь накатывают на меня, и я вынуждена просыпаться, чтобы снова и снова прощать.
Прошли годы, прежде чем Бог приступил к исцелению еще одной моей душевной раны. Меня огорчал тот факт, что рядом с мамой я все еще чувствовала себя «недостаточно хорошей». В ее присутствии я по-прежнему ощущала себя нашкодившей девчонкой, сплошным разочарованием, и ее слова все так же уязвляли меня. И тогда Господь показал мне, что мои чувства к матери были точно такими же, как и
Господь побудил меня встретиться с ней как можно скорее. Мне удалось уладить свои дела, через несколько дней сесть в самолет и полететь к маме, чтобы лично извиниться перед ней. Мы сидели друг против друга за кухонным столом, и я, возможно впервые в жизни, была с ней абсолютна откровенна. Я сказала, что мне известно, как сильно я огорчала ее и даже заставляла почувствовать, что стыжусь ее. Я повинилась перед ней и призналась, что на самом деле все было совсем не так, что я сильно ее любила, гордилась ею и рада тому, что она моя мама. В конце разговора я попросила у нее прощения. Мама не смогла проронить ни слова, да это было и не нужно. По ее глазам, смущенному и в то же время нежному выражению лица я поняла, что она меня действительно простила. Мы обнялись. Между нами больше не было никаких преград.
Как мне передать ту свободу, которую обрели наши души в результате покаяния и прошения? Рухнули разделявшие нас барьеры. Впервые в жизни мы смогли беспрепятственно делиться друг с другом своей любовью, смогли наслаждаться взаимным одобрением и удовольствием от общения. Остаток того вечера мы провели за просмотром семейных альбомов. Прижавшись к маме, я слушала, как она рассказывает о своих любимых снимках совсем юной Стейси: «Посмотри, какая ты чудесная. Ты всегда была такая красивая!» То был незабываемый вечер исцеления, наполненный настоящей любовью.
Но то был также последний вечер, не омраченный предчувствием близкой разлуки. Очень скоро врачи обнаружили у мамы множественную миелому. Прошло меньше месяца с момента нашего воссоединения, как мама почувствовала, что умирает. Она поделилась своим предчувствием с врачом, и он отправил ее на обследование. Анализы показали, что из-за стремительно развивающейся раковой опухоли у нее нарушено функционирование почек. Мама оказалась права: она умирала. Для безусловной взаимной любви у нас оставалось всего четыре месяца. Как бы мне хотелось растянуть на многие годы наши новые с мамой отношения, но тем не менее я очень благодарна, что они вообще имели место в моей жизни.
За тот небольшой период времени, что нам остался, Бог вернул нам очень многое из утраченного нами в предшествующие годы. Я плачу, вспоминая об этом. Эти воспоминания для меня дороже золота.
