Так повелось, что стали нам жилищемКабак и постоялый двор.Не люди мы, а пыль, и на кладбищеНас выметут как сор.Никто, вздохнув, не скажет: помер!Не перекрестит лба;И тотчас в опустевший номерЧужая ввалится судьба;И снова этой жизнью голойТам заживут, как мертвый жил,Когда с усмешкой невеселойЕе бесстыдно обнажилИ не оставил даже тряпки рваной,Чтоб наготу свою прикрыть,Перевязать живые раныИ кровь запекшуюся смыть.Берлин. 1923<p><strong>«Старый дом сожжен дотла…»</strong></p>Старый дом сожжен дотла,На просторе ветер веет.Только черная зола,Только дым золы чернее.А кругом, со всех сторон,Ширь земная, золотая.Только синий небосклон,Только птиц залетных стая.К солнцу, к воле все пути:Как не верить яркой яви?Только — некуда идти,Только — нечего оставить.Нет порога, нет замка,Нет межи на Божьей ниве.Только прежняя тоска,Только прежнего тоскливей.Берлин. 1923<p><strong>«Я не коснусь твоих волос…»</strong></p>Я не коснусь твоих волос,Ни скорбных губ, ни кисти длинной;И вот опять домой принесВ глазах померкших страх звериный.Грохочет издали трамвай,Рожки ревут все реже, реже.На столике остывший чайИ черный хлеб, уже несвежий.Здесь угол мой, и ночь, и тишь.Я пробуждаюсь понемногу.А ты, мой щедрый день, стоишь,Приткнувшись к темному порогу.Берлин. 1923<p><strong>«Это знают черный дуб и ясень…»</strong></p>Это знают черный дуб и ясеньПред моим окном;И звезда, что падает и гаснетНад ночным прудом;Газовый рожок на перекресткеИ пустой вокзал;Да еще дымок от папироски,Что попал в глаза.И всего, конечно, лучше знаетЖенщина на улице ночной,Та, чей облик мне напоминаетОб иной, иной.Подошла, но слова не сказала,Стала зябко кутаться в платок.А пред нами тонкой струйкой алойОкровавился восток.Берлин. 1923<p><strong>«Есть на плече у Вас такое место…»</strong></p>Есть на плече у Вас такое место,Где сохранится след моей щеки.На самом узком ложе нам не тесно,Когда колючей мглой полны зрачки.И на губах своих уверенно ищу яНавязчивый и горький вкусМучительного поцелуя,Похожего скорее на укус.Но отчего такая дикость волчья,Что друг от друга нежных слов не ждем,Что в самый острый миг я заклинаю молча:Не ошибитесь в имени моем.Берлин. 1923<p><strong>«В моих глазах безумья нет…»</strong></p>В моих глазах безумья нет,Но стали впадины глубоки,И тающий, неверный светНа бледные ложится щеки.Я не молюсь, но все — мольба:И взгляд тяжелый, и дыханье,И в крепко стиснутых зубахТакое терпкое молчанье.Теперь я знаю: легче петь,Когда от боли сердце стынет,Чем так дышать, и так смотреть,И так безмолвствовать, как ныне.Берлин. 1923<p><strong>«Тихо, пусто, как в могиле…»</strong></p>
