Не древняя старуха стояла перед ним – прекрасная юная женщина с глазами ярче бирюзы и причудливой волной золотых волос, окутывающих нагое тело, которое совершенством форм могло бы искусить святого!..
Видение длилось не дольше просверка молнии, увиденного во сне, – перед Василием предстало прежнее олицетворение древности, а он с трудом подавил желание перекреститься.
– Да ты, я вижу, из тех, кому нужна только победа… победа любой ценой, – прошелестела Кангалимма. – Одумайся! Остановись! Победа порождает ненависть; побежденный живет в печали. В счастье живет спокойный, отказавшийся от победы и поражения. Блажен, кого судьба создала лозою, что гнется от бурь, только гнется и остается невредим от ударов житейских. Нет счастья, равного спокойствию!
В голосе ее зазвучала горечь, и Василий почувствовал внезапную жалость.
– Не трать на меня своей великой мудрости, – молвил он тихо. – Быть может, я ее не стою. К тому же глаза твои зорки, ты умеешь читать в сердцах людей. Скажи: что еще видишь ты в моем сердце, кроме любви?
Белые, бледные глаза словно бы впились в него – и Кангалимма безнадежно махнула рукой:
– О, сколь ничтожна жизнь! Мы, как поденщики, изнуряем себя день за днем напряжением страстей, надеясь на день грядущий, однако новый день настает и находит нас теми же тружениками жизни, мечтающими о счастии, о славе, о любви… только мечтающими! Но что же делать, что делать! Нет пламени сильнее, чем любовь, и все мы обречены гореть в нем мучительно. Так гласит дхарма, священный закон Брамы. Не мне спорить с волею бессмертных богов и останавливать того, кто следует путем страсти. Но… но ты должен знать о последствиях, которые будет иметь твой поступок.
– Мне ни до чего нет дела! – не помня себя, выкрикнул Василий. – Я только хочу спасти Вареньку… Чандру, ее одну!
– Их двоих, хочешь ты сказать, – усмехнулась Кангалимма.
– Как это? – опешил Василий. – Что, Нараян тоже в беде?! Ну так я и пальцем не пошевельну ради этого подлого предателя!
– Вся вина Нараяна в том, что он следует путем своей Кармы – а это тоже страсть, поверь. Но ты… ты-то каков?!
– А что – я? – ошарашенно спросил Василий. – Я-то чего сделал, а?
– Ты… ничтожный избранник богов, дерзнувший поспорить с ними! Ты хочешь узнать у меня, каким способом можно разрушить цикл возрождения богини, а ведь даже не знаешь о том, что жена твоя чревата!
Только теперь Василий понял, что означает выражение – впасть в столбняк. Да… понадобились бы крики целой стаи павлинов, чтобы пре-рвать это оцепенение, прежде чем его телу просто надоела каменная неподвижность. Не скоро смог он разомкнуть пересохшие губы и пробормотать:
– Варенька и я… о Боже! Это… надеюсь, это сын?
– Сын! – с непередаваемым отвращением воскликнула Кангалимма. – О, если бы Аруса и Чандра зачали в ночь Великого Полнолуния сына, они могли бы идти своим путем спокойно, и дети Луны не влачились бы по их следам, простирая руки в мольбе! Но они зачали дочь… дочь, которая должна спасти детей Луны от забвения, которая возродит веру древних ариев, которая станет богиней на земле.
– Моя дочь? – тихо проговорил Василий.
– Да. Вселенная была создана из семени Шивы – из твоего семени родится богиня. Считается, что люди достигают бессмертия в сыне, сыном они выплачивают свой долг богам. А дети Луны достигнут бессмертия в дочери. В твоей дочери!
– В моей дочери? – повторил Василий, прищурясь, и в голосе его зазвенела сталь. – В моей дочери! И что они намерены сделать с ней? Прирезать на каком-нибудь алтаре?
Кангалимма простерла руку, останавливая его неистовую ярость.
