Пленники Амальгамы полностью

Тогда-то и запало в душу словечко диалог. Вроде бы элементарная вещь, проще пареной репы, а вот тут – почти всегда осечка! Инопланетянин не знает языка землян, требуется то ли язык жестов, то ли некая хитроумная азбука Морзе, способная растормошить инопланетное серое вещество. Так вот барельеф на куске березового пня и оказался такой азбукой! Вначале Ковач не придал значения тому, что Лемехов проявил интерес к своему деревянному двойнику. Но желание маньяка (такое у него было прозвище на отделении) доделать портрет буквально поразило. В нарушение всех инструкций Ковач доверил психопату режущий инструмент, чтобы, вооружившись шприцем на всякий пожарный, наблюдать, как тот неумело ковыряет кругляк, пытаясь изобразить что-то давно и прочно забытое. Диалог, невозможный вербально, каким-то загадочным образом осуществлялся через портрет, ставший посредником в налаживании контакта…

Он чувствовал: пока ничего серьезного, метод едва нащупывался, однако путь был правильным, и очередной вехой на пути стал мир зазеркалья. Зеркальный двойник привлекал больных: либо люблю себя до самозабвения, как мифологический Нарцисс, либо терпеть не могу, ненавижу и презираю! Второе случалось чаще, потому на отделении и не было зеркал (их дважды разбивали вдребезги). А без двойника нельзя! Не проникнешь за амальгаму, не опознаешь себя подлинного – не вернешь душу, или, если угодно, не воскреснешь. При всей условности термина (Ковач – не Христос) сравнение было уместно, корректно, жаль только – оставалось более теорией, нежели практической терапией.

Первым, кто вернулся из зазеркалья другим, был пациент с необычной фамилией Дворсон. Там расцвел целый букет симптомов, каковые низкорослый худощавый мужчина изложил на листках бумаги в клетку.

– А рассказать о своем состоянии не хотите?

– Не хочу, – угрюмо ответили, – то есть – не получится, я мысль не держу.

– А когда пишете – держите?

– Когда пишу – да.

Те листки Ковач сохранил как напоминание о прорыве в пространство метаморфоз. Дворсон страдал от дикой нелюбви к себе, к своей подростковой внешности, к робости, косноязычию, и (что закономерно) имел за душой несколько неудачных суицидов. Одна из попыток описывалась так: «Озлобленный, едва не блюющий от отвращения к себе, я заметил в зеркале ЕГО. Он был похож на меня, но это был не я! Меня корежило, я чувствовал, как лицо сводит судорога, а ОН хохотал, указывая на меня пальцем: “Посмотрите на это чмо! Гляньте на урода, от которого ушла жена, а родители не пускают на порог!” Я что-то мямлил в ответ, но у отражения рот двигался не в такт моим словам – по-другому. Я неотрывно смотрел на него, он же поворачивал голову, вроде как обращаясь к кому-то невидимому: “Иди сюда, тут классное шоу! За стеклом! То есть за зеркалом! Шапито, где показывают придурков!” Быть придурком не хотелось, только как ЕГО утихомирить?! Разбить зеркало? Не выход, ОН вылезет из другого! И тогда возникла мысль: уничтожить себя! Как? Утопиться в ванной! Я быстренько отправился в ванную, чтобы в зеркале, что там висит, опять увидеть ЕГО. “Ничего, дружище, сейчас ты исчезнешь! – сказал я себе (или сказал ему?). – То есть, исчезну я, а следом и ты!” Наливаю ванну до краев, и…» Далее следовало подробное описание неудачного утопления, дескать, мелководье, при всем желании не утонешь! В следующий раз он схватился за оголенные провода, получил ожог, однако свести счеты с жизнью опять не удалось! В больнице, под психотропами, Дворсон умерил попытки прорваться в мир иной, что позволило выписать пациента (явно недолеченного). Считай, на свой страх и риск выписал, взяв обязательство продолжить общение на дому, втайне от коллег и знакомых.

Дворсон поначалу изъявил желание запечатлеться в профиль. Первое изображение, второе, третье – и вдруг сам решил себя нарисовать! Подставил еще одно зеркало (иначе профиля не увидишь) и начал пыхтеть, прорисовывая нос горбинкой, скошенный подбородок и нависающий надо лбом спутанный чуб. Он не замечал времени, сосредоточившись на живописном воплощении того, кто над ним издевался, будто неумелый рисунок мог утишить ехидину-антагониста. И ведь утишил! На пятом, кажется, автопортрете изображение сделалось не жутким, исковерканным, а нормальным, человеческим. Катарсис был настолько бурным, что Дворсона к стулу пришлось привязывать, однако результат закрепился надолго. Ковач не питал иллюзий, знал, как устойчивое состояние обрывается падением в бездну, поэтому дождался устройства Дворсона на работу и его женитьбы (Ковач даже был почетным гостем на свадьбе). Потом пациент уехал из Рузы, напоминавшей о нелучших годах жизни, но долгие годы не забывал присылать весточки, мол, держусь, работаю, воспитываю детей.