— Знаешь, что еще интересно? Почему твои спутники так усиленно тебя защищают? Высокородные горой стоят за простолюдинку. Чуть ли не в ущерб себе. Это, конечно, благородно, но не совсем соответствует некоторым вещам. Благодарность за вызволение из рабского каравана? Да, несомненно, это чувство тоже присутствует. Но должно быть что-то еще, не менее значимое.
— Послушайте, зачем вы цепляетесь к ерунде, не стоящей внимания…
— Закатай рукава у рубашки — внезапно скомандовал Вояр.
— Что?!
— Видишь ли, наш придворный врач, осмотревший э-э-э… предполагаемого принца, отметил в своем отчете такую немаловажную деталь: наряду с великим множеством заживающих ран, у молодого человека наличествует на руке длинный глубокий шрам, очень грубый, также заживающий, и также полученный недавно. Кстати, тебе, наверное, будет интересно знать, что в том караване рабов, откуда, по вашим словам, и сбежали э-э-э… граф и предполагаемый принц, на следующий же день вспыхнула эпидемия серой лихорадки.
— И что с ними со всеми стало? Я имею в виду тех, кто был в караване?
— Человек пять умерло, остальные сидят в карантине. И побудут там не меньше месяца, а то и дольше. С больными, конечно, никто возиться не станет… Выживут — их счастье. Ну, а что касается оставшихся… С ними, как раз, все понятно. Если владелец каравана не найдется (а скорее всего, так оно и будет, иначе он будет признан виновным в том, что по его вине в нашей стране появилось тяжелое заболевание, и ему придется уплатить в казну громадный штраф, в несколько раз превышающий стоимость всего каравана), то, в таком случае, по закону нашей страны, выжившие люди получают свободу. Но это так, к сведению… Руки!
Тянуть время и дальше было бесполезно. Да и зачем? Он и так все правильно рассчитал… Оба дознавателя нисколько не удивились, увидев на моей руке длинный заживающий шрам. Лишь Кеир удовлетворенно кивнул головой: этого, дескать, он и ожидал. Раз у Дана шрам на правой руке, то у меня он должен находиться на левой — все по правилам переклада…
— Между прочим, это не запрещено… — попыталась хоть что-то сказать я в свое оправдание.
— Дело не в том, запрещено это, или нет. Почему правду из тебя приходится тащить чуть ли не клещами? Неужели на этот простой вопрос сложно было ответить честно и сразу? Здесь тебя пока что никто в незаконных действиях не обвиняет, тем более что в этом случае была не твоя инициатива, а просьба спутников…
— Никто из них меня ни о чем не просил! Просто когда выяснилось, что один из них болен, мы были уже в пути. Ну и что нам было делать? Хвататься за голову и жаловаться направо и налево? А толку? Я решила помочь ему сама, без просьб и принуждений. Дан даже не знал, зачем я его в лес веду! Для него самого многое из того, что позже произошло, оказалось неожиданным! А почему я об этом молчу? Неужели вам самим непонятно? Прежде всего, чтоб лишних вопросов не задавали, а еще… Вы что, всерьез считаете, что молодой женщине нравится показывать окружающим свою руку, изуродованную двумя шрамами? К вашему сведению, мне и самой не доставляет никакого удовольствия смотреть на эти грубые рубцы! Это вы, мужики, полученными шрамами на теле гордитесь, а для женщин это беда бедная!
Дознаватели переглянулись. Во взгляде каждого из них читалось — ну, бабы!.. Кажется, такое простое объяснение никому из следователей не пришло в голову.
— А первый шрам, когда получила?
— Это было давно.
— Вижу. Шраму лет пятнадцать? Или чуть больше?
— Вроде того.