Веревка, повязанная вокруг пояса, напряглась, дернулась; другой ее конец терялся в белой мгле. Татум ждал: кричать бессмысленно — ветер унесет слова в сторону, а простудить горло не хотелось. Веревка снова натянулась. Уступая настойчивым рывкам, капрал повернулся и побрел вдоль уже занесенной снегом бороздки. Возле капкана его ждал Рено Татум наклонился, подставив ухо ко рту товарища.
— Показалось… видел что-то! — закричал Рено.
— Что? — спросил Татум.
— Точно не знаю… что-то двигалось… у самой земли.
— Какого черта ты меня тащил? Пошли отсюда, — наклонившись в сторону упругой стены ветра, он, не выпуская из рук веревки, пошел к лагерю.
Рено что-то кричал, но Татум не слышал, ему хотелось одного — поскорее вернуться к теплу. Остановил его лишь приглушенный вопль. Веревка натянулась, да так, что он чуть не упал. Татум отбросил приманку, сорвал с плеча винтовку и настороженно прислушался. Еще один рывок. На этот раз он не устоял на ногах и упал на спину, выпустив канат. Беспомощно барахтаясь в снегу, он никак не мог подняться, пока не услышал злобное рычание. Кошмар! Какие-то белые призраки ожесточенно рвали зубами нечто неразличимое. При этом они пытались еще и укусить друг друга. Вскочив, наконец, на ноги, Татум прицелился и выстрелил в эту рычащую, злобную, жуткую свору — одно из чудовищ свалилось на снег, лапы его дергались в конвульсиях, другие исчезли в пурге. Веревка повисла.
Татум стоял, тупо уставившись в кружащуюся белизну: ничего не видно, кроме исчезающей вдали веревки. Капрал осторожно потянул — сопротивление, значит, что-то есть! Потянул сильнее — канат не поддавался. Упершись ногами, Татум рванул изо всех сил. Наконец, на другом конце — Рено или то, что от него осталось, — сдвинулось, и тогда он потащил, наклоняясь навстречу ветру, с трудом переставляя ноги, свой непонятный груз вдоль им самим проторенной тропинки. Он кричал — ветер заглушал его крик, врываясь в горло. Ему казалось, что он идет к лагерю, к людям.
Татум оглянулся и замигал, стараясь стряхнуть снег с ресниц. Веревка снова натянулась и завибрировала. В отчаянии матрос выстрелил, на этот раз, на всякий случай, целясь выше. Канат резко дернулся и ослаб. Татум продолжил движение, но теперь — спиной вперед и напряженно вглядываясь в буран. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем капрал наткнулся на канат, соединяющий кладовую с жилым помещением. Ухватившись за него обеими руками, закинув винтовку на плечо — рискованный жест, — двинулся дальше к дому, чувствуя мертвую тяжесть своего невидимого якоря.
Из-за утла жилого домика выскочило рычащее белое пятно, состоящее, как ему показалось, из одних клыков. Он резко повернулся, пытаясь взять оружие в руки, но косматая тварь уже кинулась на него, нацелившись в шею и лицо. Татум вскинул руку, и жуткое порождение этого ледяного ада впилось в нее, разрывая рукав. От толчка капрал упал на спину. Все эти мгновения зверь маниакально рычал, обжигая желтыми, полными безумной ярости зрачками. С клыков чудовища капала смешанная с кровью слюна. Винтовка запуталась в веревке так, что ее не удавалось освободить. Последним усилием, порожденным отчаянием, он все же вырвал ее из пут и повернул ствол в сторону зверя: онемевшая левая рука не подвела, дуло уперлось в пульсирующую, хрипящую грудную клетку, а палец что есть силы нажимал на курок — четыре выстрела. Тварь издохла, правда, тиски ее челюстей еще не ослабли, а в горле клокотала ярость, смешанная с кровью и слюной, но глаза уже померкли, а лапы обвисли.
Татум не смотрел на зверя, только на свою руку: пальцы не шевелились, будто слившись с винтовкой, — он тряхнул рукой, винтовка свалилась в снег, пальцы освободились; потом рванул правую руку — ткань комбинезона треснула, поднял — нет, поднес окровавленное месиво к глазам. О Боже! Покачал руку из стороны в сторону, как нечто постороннее, не свое. Думай, думай, думай! Отстегнув ремень от винтовки, перетянул рану, сжав зубы, чтобы не закричать от боли и не потерять сознания. Покончив с этим, Татум, пошатываясь, пошел к домику, прижимая раненую руку к груди. Несколько раз ему казалось, что веревка дергается, но он отнес это на счет воображения. Все еще находясь под действием шока, не чувствуя холода, не ощущая боли в плече от режущего каната, не испытывая тяжести своего жуткого груза, Татум шел так до тех пор, пока спиной не почувствовал поленницу дров: ноги подкосились, он рухнул в снег. Мелькнула мысль — или ощущение: ветер не дует в спину, он укрыт — от ветра, от клыков, — и потерял сознание.
Шэннон положил карты на стол.
— Где же, черт возьми, Татум? Вы что-нибудь слышали? — он говорил громко.
