— Зачем ты пытался достать место укуса ртом?
— Чтобы высосать яд.
— Это поможет?
Индеец кивнул. Лэндлесс опустился на колени и посмотрел на укушенное плечо.
— Скажи мне, правильно ли я делаю это, — сказал он и припал губами к опухшему и почерневшему месту укуса.
Индеец удивленно крякнул, на миг обнажив белоснежные зубы в улыбке, и сидел молча, меж тем как Лэндлесс высасывал из раны яд и выплевывал его на землю, покуда смуглая кожа на плече индейца не сморщилась, как на руках у прачки.
— Хорошо! — молвил индеец и показал на ручей. Лэндлесс подошел к нему, сполоснул рот и, набрав воду в шапку, омыл ею плечо своего нового знакомца и перевязал его платком, снятым с его головы.
Индеец издал гортанный звук, и Лэндлесс поднял взгляд. В тот же миг его плечи ожег бич надсмотрщика, он вскочил на ноги, жилы на его лбу вздулись, тело напряглось от бессильного гнева. Привлекши его внимание, надсмотрщик, снова заткнул бич за пояс.
— Коли ты не хочешь, чтобы мой бич покусал тебя так же больно, как змея, — жестко сказал он, — то занимайся табаком, а не праздношатающимися индейцами. Пасынкование этого ряда должно быть закончено до обеда, не то не видать тебе ни свинины, ни бобов. Что же до тебя, — он повернулся к индейцу, — то что ты делаешь на этой плантации? Где твой пропуск?
Индеец достал из-за пояса листок бумаги и протянул его надсмотрщику, который взглянул на него и, отдав обратно, недовольно сказал:
— На сей раз все в порядке, но тебе лучше поостеречься. Сдается мне, что майор Кэррингтон зря позволяет своим работникам разгуливать так свободно. Как бы то ни было, тебе нечего делать на этом поле. Убирайся вон!
Индеец встал и пошел прочь. Но, проходя мимо Лэндлесса, который со злостью срывал пасынки с табачного стебля, как бы случайно коснулся его своей жилистой рукой.
— Монакатока никогда не прощает врагов, — произнес он свистящим шепотом, слишком тихим, чтобы его мог услышать недремлющий надсмотрщик. — Монакатока никогда не забывает друзей. Когда-нибудь он отдаст тебе долг.
Медно-коричневое тело индейца скользнуло меж бурьяна и куп ольхи, словно более крупная версия той змеи, что на мгновение повисла на его плече. Надсмотрщик шел по полю, зорко поглядывая по сторонам. Он был добросовестный человек и честно отрабатывал каждый фунт своего жалованья.
Оставшись один, Лэндлесс продолжил упорно работать, ибо не желал потерять свой обед, хотя и знал, что тот окажется неаппетитным. К тому же по завету Екклезиаста, он всегда делал все, что был в силах сделать, и, хотя его тело устало, а на душе лежал камень, под его руками зеленые отростки осыпались на землю один за другим.
— Это был добрый поступок. Жаль, что ты совершил его не ради благого дела, а всего лишь ради спасения никчемного дикаря.
Тот, кто произнес эти слова и обрывал пасынки на соседнем ряду табачных растений, догнал Лэндлесса, подойдя к нему сзади, и теперь заставлял свои проворные пальцы двигаться медленнее, дабы не перегонять нового и менее умелого работника.
Подняв голову, Лэндлесс увидел перед собой человека поистине устрашающего вида. Тощий, как скелет, необычайно высокий, он имел голову, полностью лишенную волос. Кожа его головы, лба и щек имела тусклый оттенок, похожий на цвет слоновой кости, как у восточных истуканов. На гладкой мертвой поверхности его правой щеки было выжжено клеймо — большая красная заглавная буква "R"[26], а в обоих ушах, крупных и оттопыренных, зияло по дыре, имеющей неровные края. Губы его были сурово сжаты, а маленькие глубоко посаженные глазки горели столь ярко, что казалось, будто они так же красны, как и буква, выжженная на его щеке. Наверное, ему было лет шестьдесят, хотя трудно было сказать, что именно позволяет определить его возраст, так гладка была его кожа и так блестящи глаза.
— Этому индейцу была нужна помощь. Почему же я, по-твоему, не должен был ему помогать? — удивился Лэндлесс.
— Потому что праведный муж написал: "Прокляты язычники, что обитают в сей земле".
Лэндлесс улыбнулся.
— Стало быть, находящемуся в крайности индейцу ты бы не помог. А что, если бы это был негр?
— Прокляты и негры! Ибо сказано в Писании:
— А квакер?
— Прокляты и квакеры! Ибо они есть
Лэндлесс рассмеялся.
— Ты проклял всех угнетенных нашей страны. Полагаю, свои благословения ты приберег для властей предержащих.
— Для властей предержащих? Да обрушатся на них казни египетские и да выльются на них семь чаш гнева Божия, о коих говорит Апокалипсис!
Будь прокляты они все, от молодого Карла Стюарта до этого тирана, прелатиста[29] и сына погибели Уильяма Беркли! Да станут ругательными имена этих выродков! Государи их суть львы рыкающие, судьи их суть волки хищные, а священники их оскверняют храмы. Да истребится плоть их, пока они стоят на ногах своих, да истребятся очи в глазницах их, да истребятся языки в их ртах, и да будет среди них плач и скрежет зубовный.
— Ты магглтонианин?
