— Стало быть, раб думает, что он владеет шпагой? Где же он этому научился? В Ньюгейте, у какого-то искалеченного вояки, который давал ему уроки за то, что он научил его красть именно так, как написано в Библии?
Лэндлесс заставил себя стоять смирно, сжав пальцами рукава своей грубой холщовой рубашки.
— Может, мне рассказать сэру Чарльзу Кэрью, как я впервые воспользовался своей шпагой с хорошим результатом? — говоря со зловещим спокойствием, спросил он. — Когда проходила битва при Вустере, я был еще всего лишь подростком, но я все равно сражался бок о бок с моим отцом. И помню, что, хотя я был юн, мне удалось обезоружить одного надушенного и завитого роялиста. Кажется, потом его продали в рабство на Барбадос. А мой отец похвалил меня за умелое обращение с клинком.
— Твой отец, — молвил сэр Чарльз, клацнув крепкими белыми зубами. — Каков отец, таков и сынок. Последний суть негодяй, уголовник и раб, а первый — ноющий фарисействующий круглоголовый ханжа и предатель, всегда имеющий наготове библейский текст, чтобы оправдать измену и святотатство.
Лэндлесс ринулся вперед и ударил баронета по лицу. Тот покачнулся от удара, выхватил было шпагу, но тут же со щелчком вернул ее в ножны.
— Я дворянин, — с беззаботным смехом сказал он, — и не могу драться с рабом. — И чуть заметно улыбнулся, приложив кружевной платок к щеке, на которой выступило несколько капель крови.
Мистрис Летиция, которую то ли любопытство, то ли поиски четвертого тома "Клелии" заставили замешкаться в комнате, громко вскрикнула, увидев эту пощечину, а подошедший к двери полковник Верни остановился как вкопанный, глядя то на одного, то на другого из двоих мужчин.
Хижина починщика сетей стояла на узком перешейке, соединяющем два обширных приливных болота. То из них, которое располагалось восточнее, частично уходило под воду в высокий прилив, а на том, которое лежало западнее, даже во время прилива колыхалась пышная трава. Эта западная низина была отделена от леса и полей речушкой, такой узкой, что громадные сосны, растущие на одном ее берегу, затеняли другой и одно упавшее дерево превращалось в подобие моста.
Траву на этой низине ежегодно косили, чтобы заготовить сено, ибо, хотя огромные стада скота, принадлежащего разным плантаторам, бродили свободно и невозбранно круглый год, питаясь растительностью лесов и приливных болот, наиболее рачительные хозяева все же имели обыкновение заготавливать корма на зиму, которая могла оказаться суровой, сопровождающейся снегом и льдом.
День клонился к вечеру, и здесь только что скосили траву. Полдюжины косцов повалились на землю, вытянув усталые ноги и скрестив руки под затылком. Им было велено завершить работу до захода солнца, они работали быстро, и теперь, когда трава была скошена, то вдали от глаз надсмотрщика и укрывшись за кедрово-сосновой рощей, отгораживающей покос от табачных полей, они смогли выкроить драгоценный свободный час, когда можно было побездельничать, поболтать и покурить, покуда звук рожка не позовет их в их хижины.
Трое из них были кабальными работниками, неуклюжими деревенскими парнями с честными лицами, чьи цели в жизни были незамысловаты и просты. Их символ веры состоял всего из четырех положений: "Работай ровно столько, чтобы не прогневить надсмотрщика, и не больше; бери себе полную порцию каши с беконом, а если у тебя есть смекалка, то прихвати и чужую; пользуйся любым подвернувшимся случаем, чтобы немного пошалить; почитай короля и Церковь хотя бы на словах, и полковник Верни закроет глаза на большую часть твоих проказ". Одним из остальных трех был магглтонианин, вторым — мулат Луис Себастьян, а третьим — каторжник, не Трейл, а рыжеволосый рябой негодяй, который явился на плантацию вместе с Трейлом и Лэндлессом и которого называли Таракан.
Один из троих земледельцев, с виду более умный, чем остальные двое, и с добродушной проказливостью на молодом лице и в голубых глазах, начал очень похоже передразнивать последнюю проповедь доктора Нэша, в которой тот призывал подневольных работников к покорности и послушанию, и вскоре его слушатели уже хохотали. Мулат и каторжник мало-помалу, незаметно удалились от остальных и, улегшись на землю, завели тихий разговор. Белый каторжник, чья рожа всем своим видом выражала гнуснейшую низость, сосредоточенно слушал Луиса Себастьяна, который быстро и негромко говорил, сопровождая свою речь беспокойными и зловещими движениями своих длинных желтых пальцев. Чуть поодаль ничком лежал магглтонианин, опираясь локтями о землю, обхватив ладонями лицо и вперив взгляд в Женевскую Библию, которую он достал из-за пазухи.
Закончив потеху, голубоглазый юноша перекатился по земле туда, где лежал магглтонианин, погрузившись в чтение главы, посвященной обличению грешников. Закрыв страницу Библии одной огромной ручищей, парень игриво попытался засунуть мизинец другой в дыру от гвоздя в ухе Порринджера.
— Что, старый хрыч, — лениво проговорил он, — выискиваешь новые проклятия, чтобы обрушить их на наши головы?
