Лэндлесс колебался.
— Скажите мне правду, — повелительно сказала она.
— Наше положение отчаянное, сударыня. Лодка наполовину полна воды. Еще один такой вал — и она потонет.
— Почему вы не вычерпываете воду?
— Ведро смыло за борт, руль тоже.
По телу Патриции пробежала дрожь, Чернушка завыла еще громче. Лэндлесс положил руку на плечо негритянки.
— Замолчи! — сурово приказал он. — Я положу голову Регулуса тебе на колени, и ты должна будешь приглядывать за ним и не думать о себе. Так-то лучше.
Стенания Чернушки перешли в тихие рыдания, и Лэндлесс повернулся к ее хозяйке.
— Постарайтесь не падать духом, сударыня, — молвил он. — Опасность велика, но пока мы живы, будем надеяться.
— Я не боюсь. Я… — Качка бросила ее на Лэндлесса, и он обхватил ее рукой. — Вы должны позволить мне держать вас, сударыня, — тихо сказал он, но она отпрянула и, задыхаясь, проговорила:
— Нет, нет! Вы сами видите — я могу держаться за планширь. — Он молча подчинился. — Я благодарю вас, — смиренно добавила она.
Шторм продолжал бушевать с неослабевающей силой. Вспышки молний и раскаты грома следовали одни за другими, с неба низвергались потоки дождя, и ветер, воя, атаковал гневное море, точно демон разрушения. Громадные волны швыряли "Синешейку" то вверх, то вниз. Время шло, и к темноте бури добавилась темнота ночи. Четверо в лодке, промокшие до нитки, дрожали от холода. Регулус зашевелился, что-то забормотал.
— Он приходит в себя, — крикнул Лэндлесс, обращаясь к Чернушке. — Как увидишь, что он очнулся, заставь его лежать смирно. Ему нельзя двигаться.
— Вы знаете, где мы? — спросила Патриция.
— Нет, сударыня, но боюсь, что ветер гонит нас в сторону моря.
— Ах вот оно что.
Она произнесла это со всхлипом, поскольку среди холода и тьмы ей вдруг вспомнился дом, и вскоре Лэндлесс услышал, как она плачет.
У него защемило сердце.
— Как бы я хотел помочь вам, сударыня, — мягко сказал он. — Не падайте духом. Вы в руках Господа, а море послушно Ему, ибо Он
Вскоре она перестала плакать, затем, спустя долгое время, жалобно промолвила:
— Мои пальцы так окоченели от холода, что я больше не могу держаться за борт. А мои руки все в синяках от того, что меня то и дело швыряет на него.
Не произнеся ни слова, Лэндлесс обвил ее одной рукою, чтобы при качке она не ударялась о борт и скамьи.
— Вы вся дрожите. Как бы мне хотелось иметь что-нибудь, чтобы укутать вас.
Она тяжело привалилась к нему, молния осветила ее лицо, и он увидел, что оно бело и неподвижно, что губы ее полуоткрыты, а длинные ресницы опущены.
— Сударыня, нет! — закричал он. — Вам нельзя терять сознание! Нельзя!
Она с усилием взяла себя в руки.
— Я постараюсь быть храброй, — печально проговорила она. — Я не боюсь — не очень. Но мне холодно, и я так устала.
Он положил ее голову себе на колени.
— Полежите, — сказал он, говоря с нею так, словно она была уставшим ребенком. — Я буду держать вас так, что вас не будет бросать. Закройте глаза и попробуйте поспать. Буря не стала яриться больше, чем прежде, и, коль скоро лодка продержалась до сих пор, она может продержаться и до утра. А с ним может прийти и шанс на спасение. Надейтесь и постарайтесь отдохнуть.
Ослабевшая и измученная холодом и страхом, она безропотно подчинилась и, закрыв глаза, в оцепенении замерла в его объятиях.
Теперь молнии сверкали реже, и гром гремел долгими перекатами, а не бухал подобно выстрелам из пушки. Дождь прекратился, но ветер продолжал неистово дуть, и по морю все так же ходили огромные валы. Регулус зашевелился, застонал и сел.
— Ляг! — велела ему Чернушка. — Мы все идем в рай, но, коли негр будет трясти лодку, мы окажемся там до того, как Бог будет готов нас принять. Да ляг же!
Регулус, бормоча что-то себе под нос, одурело огляделся и опять положил голову ей на колени. Три минуты спустя он уже храпел. Чернушка перестала ныть, ее увенчанная тюрбаном голова начала склоняться все ниже и ниже, пока не задремала и она.
