Белые и черные, сервенты и рабы, крестьяне и каторжники, евреи, турки, индейцы, мулаты, квартероны, угольно-черные неукрощенные африканцы — разномастная толпа напирала на тот конец площади, на котором стояли хозяин плантации, его родич, надсмотрщик и Годфри Лэндлесс. За ними на ступеньках крыльца дома надсмотрщиков стояли магглтонианин, Хэвишем и Трейл. Их развязали. На обезображенном лице магглтонианина было написано вялое безразличие, а Трейл украдкой оглядывался по сторонам, покуда не приметил Луиса Себастьяна и взглядом не спросил, в чем дело.
Мулат покачал головой и продолжил проталкиваться сквозь плотную толпу, покуда не оказался в переднем ряду лицом к лицу с теми, кто пришел из господского дома. С одной стороны от него стоял турок, с другой — индеец.
Хозяин плантации вышел вперед и поднял руку, призывая всех к молчанию. Когда взволнованный ропот стих, полковник Верни сделал знак Лэндлессу, и тот встал рядом с ним. Теперь вокруг них горело уже множество факелов, и собравшиеся видели друг друга то ясно, то смутно, поскольку пламя то разгоралось, то опадало.
— Итак, любезный, — медленно и громко проговорил полковник, — сейчас ты назовешь мне, как и обещал, всех тех, кто замешан в заговоре, который был раскрыт нынче утром. И я именем короля приказываю тем, кого он назовет, сдаться мирно и добровольно. От этого зависит ваш шанс на помилование. Лэндлесс, говори!
— Джон Хэвишем, — молвил Лэндлесс.
— Взят с поличным, — сказал хозяин плантации. — Вудсон, поставьте его вот здесь, перед нами. Когда они выстроятся все, мне будет, что им сказать.
Хэвишем вышел вперед со спокойным достоинством, пройдя мимо Лэндлесса с таким видом, будто не заметил его.
— Я сдаюсь, — повысив голос, промолвил он, — потому что у меня нет выбора. И я советую тем из наших, кто присутствует здесь, сделать то же самое. Коль скоро наши планы были раскрыты, наши друзья пленены, преданные и покинутые тем самым человеком, которому мы более всего доверяли, которого считали нашим вожаком, у нас не осталось выбора.
— Уингрейс Порринджер, — сказал Лэндлесс.
Магглтонианин вскинул руки.
— Иуда! — истошно завопил он. —
— Джон Роберт! — крикнул он.
Тот, кого он назвал, баптистский проповедник, пострадавший от Акта о единоверии, обратил к нему свое мягкое лицо, на котором был написан укор, и, выйдя из толпы, присоединился к Хэвишему и маг-глтонианину.
— Джеймс Холт! — сказал Лэндлесс.
Крестьянин, стоящий за Луисом Себастьяном, изрыгнул ужасное проклятие.
— Можете повесить меня, ваша милость, — крикнул он, заняв свое место, — только дайте мне сначала увидеть, как будет вздернут этот клятый Иуда Искариот!
Луис Себастьян не сводил с Лэндлесса своих больших глаз. "Если он назовет мое имя, — подумал его порочный мозг, скрытый за вкрадчивой улыбкой, — стоит ли мне?.. До восхода луны остается еще немало минут".
Но Лэндлесс не назвал его имени, пропустив его, как пропустил Трейла, и вместо этого произнес имя еще одного крестьянина, стоящего неподалеку от мулата, затем имя последователя Пятого царства, затем ветерана армии Кромвеля, затем мельника и плотника, работающих на плантации, затем имена еще двух кромвелианцев и еще нескольких крестьян. Каждый из них, услыхав свое имя, выходил вперед, присоединяясь к длинной шеренге тех, кто стоял, лицом к своему хозяину и его людям, которые целились в них из пистолетов, и каждый награждал Годфри Лэндлесса проклятием или взглядом, еще более горьким, чем проклятие.
— Хамфри Элдер! — закричал Лэндлесс.
Старый дворецкий вылетел из толпы, словно выброшенный из катапульты.
— Ваша милость, — завопил он, — он лжет! Я ничего не замышляю против Верни! Я, который сражался рядом с вами при Нейзби, я, которого вы привезли с собою в Виргинию, когда мистрис Патриция была малюткой, я, который все это время наливал вам вино! Как я моху участвовать в заговоре с этими мошенниками и круглоголовыми?! Ваша милость, он лжет, лжет!
— Встань в строй, Хамфри, — тихо сказал его хозяин. — Я выслушаю тебя позже, но сейчас делай то, что я говорю.
Взгляд цепких глаз Луиса Себастьяна становился все более и более настороженным.
— Регулус! — крикнул Лэндлесс.
