— Селим гораздо привлекательнее, чем показался мне в первый раз, он так не похож на Абдул-Хамида, — сообщила она мне. — Даже борода у него нарядная.
Накшидиль верно заметила. Хотя Селим и был крепкого сложения и черноволос, как его дядя Абдул-Хамид, однако молодость, теплый взгляд и нежные глаза делали его привлекательным. Несмотря на церемониальную одежду, он выглядел вполне земным. Но я знал, что это скоро изменится.
— Теперь, когда он стал султаном, ему больше не разрешат бриться, — сообщил я Накшидиль.
Сразу после прибытия валиде вышла из кареты, и я впервые увидел Миришах. Она была среднего роста, с отбеленной кожей и миндалевидными глазами. Она стояла выпрямив плечи и, хотя была плотного телосложения, передвигалась с естественной грациозностью.
Падишах проводил мать к ее новому жилищу, и, когда оба дошли до священного имперского гарема, все уже знали, что Миришах, султанша-мать, теперь второе всемогущее лицо в империи. Мы шли в нескольких ярдах позади нее и почти чувствовали, как дрожит земля.
Спустя несколько недель после въезда Селима в Топкапу Накшидиль вызвали в покои новой валиде-султана. Мне было приказано сопровождать ее, и она с тревогой шла за мной по бесконечному коридору к большому мощеному двору. Мы прошли через портик с мраморными колоннами, мимо фонтана, миновали еще один узкий переход и достигли винтовой лестницы. Когда мы забрались наверх, я услышал, как Накшидиль глубоко вдохнула: зал валиде, сверкавший позолотой и причудливыми завитушками, был построен в стиле рококо, типичном для дворцов Франции. Сводчатый потолок с углублениями, позолоченные обшитые деревом стены, расписанные пейзажем, резные ниши и позолоченный камин в стиле барокко так сильно напомнили ей о прошлом, что она стала напевать мелодию Баха.
Накшидиль становилось не по себе при мысли о встрече с валиде, и она нервно расхаживала по комнате. Она поманила меня в угол, где большие окна выходили на плескавшееся под нами Мраморное море, посреди него стоял Золотой Рог, а дальше виднелся Босфор, достигавший берега Европы слева и Азии справа. То туда, то сюда сновали корабли, точно игрушечные лодочки, плававшие в собственной ванне валиде.
Похоже, я перебил мысли Накшидиль, но сейчас было важно обратить ее внимание на то, где она находится.
— Селим взошел на трон менее двух месяцев назад и уже успел обустроить это помещение для матери. Посмотрите на то место в стене, где начертана тугра султана, — сказал я, указывая на арабскую каллиграфию, которой было выведено имя Селима и его особый знак. — Эта тугра будет прикладываться ко всем документам.
— Ты думаешь, Селим сам придумал, как выстроить это помещение? — спросила она.
— Каждый султан использует наследие прошлого и добавляет к нему что-то свое. Часть этого помещения, наверное, уже существовала, но десятки рабов трудились денно и нощно, чтобы быстро завершить его.
— Наверно, он сильно любит свою мать, — произнесла она.
— Посмотрите вот туда. — Я кивнул в сторону точки над дверью. — Там написано: «Миришах — море доброжелательности и источник постоянства». Эта надпись точно выражает его чувства.
Тут я жестом указал на диван, занимавший весь периметр стены, и пригласил Накшидиль сесть, но едва она успела это сделать, как вошла Миришах. Накшидиль тут же вскочила, почтительно поклонилась, коснулась губами и лбом руки валиде и наклонилась до самого пола.
Валиде-султана быстро уселась на серебряный трон, по каждую сторону которого встал чернокожий евнух. Следы ее красоты сразу бросались в глаза. Хотя ее молодость осталась далеко позади, как горы Кавказа, она все еще оставалась привлекательной. У нее были густые каштановые волосы, карие глаза и выдающиеся скулы на широком славянском лице.
Я слышал, что ее продали на стамбульском невольничьем рынке в возрасте девяти лет и привели к султану Мустафе III в Топкапу в 1757 году. Она нарожала султану множество детей; из них выжили две дочери и сын Селим. После смерти Мустафы в 1774 году, когда Абдул-Хамид взошел на трон, ее отправили во Дворец слез, где она пробыла почти пятнадцать лет. Даже в этом ужасном месте она сохранила достоинство. У нее была осанка женщины, привыкшей властвовать.
Теперь, сидя на своем троне с высоко поднятой головой и прямой спиной, она выглядела умной и энергичной. «Рабыням не позавидуешь», — подумал я и поежился. Евнух передал ей янтарную трубку, она зажгла ее раскаленным древесным углем, затянулась от усыпанного драгоценными камнями мундштука, выпустила дым и заговорила. Ее поведение стало постепенно меняться: карие глаза заблестели, угрюмое выражение лица сменила улыбка. Она начала удовлетворять собственное любопытство.
— Скажи, дитя мое, — обратилась она к Накшидиль, — я знаю, что бей Алжира подарил тебя султану Абдул-Хамиду и прислал сюда, но как ты оказалась в руках бея?