Накшидиль стояла перед ней с опущенной головой, сжав руки в кулаки, чтобы не выдать дрожь. Я стоял рядом с ней, готовясь в любой момент помочь. Впервые после того, как оказалась здесь, эта девушка получила разрешение открыто рассказать о своем детстве, и, пока она время от времени поворачивалась ко мне, прося перевести какое-нибудь выражение, слова непрестанно лились с ее уст. Быть может, валиде охватило любопытство после длительного уединения в Старом дворце, или же она просто стала интересоваться внешним миром, но каждый ответ Накшидиль вызывал у нее все больше вопросов.
— О, ваше величество, — начала девушка, — все началось за несколько дней до моего девятого дня рождения, в апреле тысяча семьсот восемьдесят пятого года, когда родители заявили, что оправляют меня во Францию учиться.
— В этом есть что-то необычное? — спросила валиде.
— Так поступает каждая креольская семья, которая может себе это позволить. Все мои предки выходцы из Франции, и у многих до сих пор там живут семьи.
— Понимаю. — Миришах снова затянулась.
— В утро отъезда я съела обычный завтрак; до сих пор помню вкус свежих апельсинов, хлеба и теплого шоколадного напитка. Потом мы поехали в порт. Как сейчас вижу пристань на Мартинике, пробегавших мимо нас моряков, как грузят на борт сахар, пряности и табак, мать, прикрывшуюся зонтом от горячего солнца. От нее еще исходил аромат жасмина.
Мой папа удивил меня тем, что достал из кармана тонкую золотую цепочку. На ней висел медальон моей матери. Он надел его мне на шею. Я поцеловала в щеку отца, затем мать. Она просила меня не забывать, что ее любовь заключена внутри этого медальона. Я видела, как дрожали ее губы, она отвернулась, чтобы скрыть слезы. Папа все время говорил, что я воплотила в себе лучшие качества их обоих: тонкие черты и грациозные манеры матери, острый ум и решительность отца.
Я заметил, что валиде уставилась на свою трубку.
— И потом вы уехали? — перевел я.
— Корабль поднял паруса, и в то утро я отчалила вместе со своей чернокожей няней. Меня охватили страх и смущение, я боялась расставаться с семьей и ехать вместе с Зина. Она была не намного старше меня, но жизнь сделала ее взрослой и сильной. Пока мы смотрели на удаляющийся причал, няня обняла меня своими большими руками, на ее круглом лице появилась улыбка и она сказала: «Впереди нас ждет захватывающее приключение».
— Куда направлялся корабль и сколько длилось плавание? — спросила валиде.
— Корабль направлялся в Бордо; оттуда нам предстояло добраться до Луары и дальше к монастырю в Нанте. Мы путешествовали шесть недель через Атлантический океан и к концу июля достигли Нанта.
— Что было потом?
Вскоре мы нашли улицу Дюгаст-Маттифэ и грозные арки монастыря Благочестивых дев. Мы устроились на новом месте: Зина получила работу садовницы. Меня, как и других девушек моего возраста, называли «юными сестрами» и учили, как следует жить в монастыре. Но я очень тосковала по семье и каждый день, на рассвете, открывала медальон, висевший у меня на шее, чтобы проверить, находится ли любовь матери внутри его.
— А какова эта монастырская жизнь, о которой ты говоришь? — спросила Миришах. — Она похожа ни жизнь в гареме?
— В некотором смысле, — ответила Накшидиль. — Там жили двадцать девушек моего возраста, за нами присматривали монахини, женщины, отвергшие мужчин и посвятившие себя одному Богу.
— Каков у тебя был распорядок дня?
— Каждое утро я умывалась, одевалась и заправляла постель. Вместо диванов, какие находятся в нашей спальне во дворце, там стоял ряд жестких детских кроваток, расположенных одна от другой на расстоянии ровно два с половиной дюйма. На завтрак нам подавали хлеб с коркой и густой горячий шоколадный напиток, что ежедневно напоминало мне о доме. Тогда я покрывала голову вуалью, молилась вместе со всеми, после чего сразу шла на уроки.
— Что ты учила?
— Мои любимые уроки были вышивание, музыка и танцы.
— Точно как здесь, — заметила валиде.
— Да, как здесь. Только там были и другие предметы. Если бы у меня имелся выбор, я бы провела свои дни, вышивая, танцуя и играя на скрипке. Однако монахини твердили, что в монастыре главное внимание уделяется традиционному образованию. В строгую учебную программу входили история, арифметика, литература, латинский язык, правописание, каллиграфия, умение вести себя и, конечно, катехизис. Каждый вечер нам задавали выучить наизусть большие отрывки. Ах, как я боялась их! А утром нам приходилось декламировать их монахиням.
— Как это странно, — сказала Миришах, — женщины учат наизусть историю, арифметику и литературу. А этот катехизис, который ты упомянула, что это такое?
— Это вопросы и ответы о католицизме. Мы должны были их выучить.
— Надеюсь, ты выбросила это из головы, — произнесла валиде и нахмурилась. — Ислам стоит выше всех других религий. Иисус один из наших пророков, как Моисей и другие, но это все. Полагаю, ты усвоила это?
Девушка кивнула, но ничего не сказала.
— А как же умение быть женщиной? — продолжала задавать вопросы валиде. — Тебя учили, как угодить мужчине?