— Я так тоскую по нему, — говорила Накшидиль Миришах несколько недель спустя, на пятнадцатый день месяца Рамадан. Утром валиде вместе с сыном и высокими чиновниками присутствовала на особом мероприятии в павильоне Священной мантии, где хранились священные реликвии пророка. В гареме все собрались на позднее вечернее празднество. Миришах утешала Накшидиль, однако больше всего валиде заботил ее коронованный отпрыск.
— Ты должна понимать, что все делается во благо Оттоманской империи, — отвечала Миришах. — Ни одна девушка пока не должна производить наследника трона. Как быть, если что-то случится с Мустафой или Махмудом? Мой сын должен посвятить свое внимание той женщине, которая обеспечит дальнейшее существование Оттоманского государства. Женщина имеет право принести только одного принца. Будь довольна тем, что он вообще встречается с тобой.
— Дело не только в том, что мне его не хватает, — призналась Накшидиль. — Но еще и в том, что я чувствую себя как в тюрьме. Я так давно не выходила за территорию дворца.
— Наверное, нам пора устроить поездку на природу, — согласилась Миришах.
В день выезда на природу четыре жены султана и Накшидиль облачились в розовые накидки и, украсив себя рубинами и жемчугами, последовали за статной валиде-султана, словно цыплята за курицей. В конце сераля небольшой участок пристани был занавешен портьерой, и, когда женщины зашли за нее, мы, евнухи, помогли им сесть в каик.
— К чему эта портьера? — хмуро спросила Накшидиль.
Я объяснил, что так сделали для того, чтобы гребцы не видели женщин из гарема.
— Как это надоело, — пробормотала она и осторожно ступила в каик, выстеленный атласом.
Гребцы направили нашу лодку к тихим бухточкам Босфора, которые мы называли Пресными водами Европы. Пока мы проплывали мимо какого-то места на берегу, Миришах, указывая на него, объяснила, что это один из фонтанов, которые она недавно распорядилась возвести. Она напомнила нам, что фонтаны единственный источник питьевой воды для народа. Миришах оглядела всех девушек по порядку.
— Если вы когда-нибудь станете валиде-султана, то заботьтесь о народе, — наставляла она. — Долг хорошей мусульманки — жертвовать на благо другим.
Я слышал, что Миришах попала под влияние суфиев[62] и рьяно относилась к своим религиозным обязанностям. В прошлом году среди ее добродетельных поступков числились: новая кухня, где готовили суп для бедняков, и мечеть для солдат. Так она хотела заручиться поддержкой армии во благо своему сыну. «Дай бог, чтобы янычары не предали его», — подумал я.
Когда мы проплыли дальше вдоль берега и вышли в огороженный парк, некоторые чернокожие евнухи встали на страже, пока женщины сняли яшмаки и решили отдохнуть. Несколько часов они розовым вихрем весело носились по парку отдыха и развлечений. Женщины играли в пятнашки, качались на качелях, опускали ноги в водопад. Затем мы расстелили несколько узорчатых ковров, и они устроили пир — ели фаршированные баклажаны, жареного ягненка, йогурт, кебабы, кукурузу, взбитый миндалевый пудинг и засахаренные фрукты. Я заметил, что Накшидиль улыбается, чего она давно не делала. Опустив голову на шелковые подушки, она лежала под ветвистой липой на кашемировом одеяле, расстеленном на персидском ковре.
— Знаешь, Тюльпан, — сказала она. — Ты единственный, кому я могу по-настоящему доверять.
— Но у вас ведь есть свои рабыни, — напомнил я.
— Ch'eri, эти рабыни все милы и полны добрых намерений, но они не понимают меня. Мы с тобой происходим из знатных семейств. В некотором смысле мы родственные души.
Редко кому выпадает честь быть доверенным лицом наложницы, и я с благодарностью хранил ее. Конечно, мы говорили об этом не впервые. Обычно мы сплетничали об обитателях дворца, но иногда в тиши ее покоев мы тайком вспоминали свое прошлое. Теперь, лежа под летним солнцем и задумчиво жуя инжир, Накшидиль рассказала, что предыдущей ночью проснулась в поту. Когда я спросил ее, почему так случилось, Накшидиль ответила, что время от времени ей снятся пираты.
— Расскажите мне все, — попросил я. — Лучше избавить свою душу от подобных вещей.
Накшидиль отложила инжир и окунула пальчики в чашу с розовой водой. Вытерев руки, она начала рассказывать:
— Я покинула монастырь и отплыла на Мартинику в каюте, которая была гораздо меньше той, какую нам отвели во время первого путешествия три года назад. Зина, моя няня, и я разместились вместе со своими вещами и всеми подарками, какие везли домой, на тесной койке.
Мы два дня терпели всяческие лишения. Когда ветры подняли большие волны, у нас началась морская болезнь. Капитан изменил положение парусов, чтобы противостоять шторму, но он не сказал нам, что ветры несут с собой не только стихию, но и навлекают проклятие пиратов с варварского берега[63].
Я лежала на узкой койке, меня тошнило, затем я почувствовала, что корабль начал тихо покачиваться, и вскоре заснула.
— Слава богу, — сказал я.
— Меня разбудили мужские голоса, крики и звуки чужого языка, который я не понимала. Потом я узнала, что капитан заметил весла пиратской галеры.