Как в Африке или на Мартинике, одни рабыни во дворце предсказывали судьбу, другие занимались черной магией, а третьи даже верили в каббалу[60]. Жизнь рабынь шла по необъяснимому пути, и кто посмел бы бросить им упрек за то, что они искали ответы такими иллюзорными способами? Эти девушки точно соломинки, залетевшие из других мест, они вертелись, словно шелковые нити, чтобы угодить капризам властелина; у них не было корней, к которым можно вернуться, у них не было будущего, на которое можно надеяться. Жизнь в гареме опасна, ее питают обманчивые посулы, она совершенно непредсказуема. Хиромантия, гадания по числам, волшебные зелья, карты Таро, чайные листья, дурной глаз и другие суеверия служили завуалированными ответами на то, что невозможно объяснить. Как и большинство из нас, Накшидиль мирилась с этой мистикой не без некоторых подозрений, но относилась к ней с настороженностью человека, знающего, что это вполне может сбыться.
Бесме пользовалась репутацией заслуживающей доверие хиромантки. Она протянула руку к Накшидиль.
— Дайте свою руку, пожалуйста, — сказала рабыня и медленно провела по линиям на ее изящной ладони. На устах Бесме появилась улыбка. — Вас ждет море счастья! — воскликнула она, но тут ее лицо вытянулось.
— Что такое? В чем дело? — спросила Накшидиль.
— Вы велели мне молчать о неприятных вещах.
Накшидиль отказалась от своих слов.
— Прошу тебя, продолжай, — сказала она.
— Я вижу, как в ваше море счастья врываются волны, неистовые волны…
— А что дальше?
Девушка рассматривала линии руки Накшидиль.
— Продолжай, — молила Накшидиль.
— Я не вижу. Нет, я не могу сказать, что будет дальше, — ответила хиромантка. — Я вижу перемену, но не знаю, к добру она или злу. Нам остается лишь ждать.
Накшидиль отняла руку.
— Больше не гадай мне, Бесме. Не желаю слышать эти глупости. Иди работать. В банях девочкам может понадобиться твоя помощь.
Хаммам давала девушкам благоприятную возможность передохнуть, но Накшидиль бани казались золотым бассейном, где полно скорпионов. Она понимала потребность султана в многочисленных женах и наложницах — свирепствовала ужасная смертность среди детей, а султану нужно было обзавестись множеством потомков, дабы среди них нашелся наследник трона — тем не менее ей причиняло боль то, что Селим завел двух кадин и в десять раз больше наложниц. Не радовали ее ни другие фаворитки — хотя многие из них считали друг друга сестрами, — ни слухи о том, что Селим иногда скрывается за тайной решеткой и подсматривает, как нагие девушки резвятся в бассейнах. Однажды ранней осенью она неожиданно столкнулась с Айшой, но и это не принесло ей утешения.
Оставшись в полном одиночестве, Накшидиль сидела в банях на краю мраморной скамейки, ожидая процедуру депиляции. Поблизости я заметил Айшу и хотел предупредить Накшидиль быть начеку, но, поскольку я шел помочь кому-то еще, Айша оказалась рядом с ней. Когда я вернулся, Накшидиль была в смятении и сказала, что чуть не сгорела. Я пытался успокоить ее и спросил, что произошло. Видно, рабыня нанесла пасту мышьяка ей на руки, ноги и интимные части тела, после чего забыла про нее.
— Такое иногда случается, — сказал я.
— Паста оставалась на моем теле ужасно долго, — продолжила Накшидиль. — Я чувствовала, как она проникает сквозь кожу.
— Что вы сделали?
— Я искала глазами, кого бы позвать на помощь, когда подошла Айша. Должно быть, она заметила мой тревожный взгляд и спросила, что случилось. Когда я рассказала ей, она тут же нашла рабыню и велела ей удалить пасту. Слава богу, рабыня успела как раз вовремя. Теперь я поняла, что осталась бы обезображенной на всю жизнь, если бы рабыня пришла хоть на минуту позже.
— А где была первая рабыня?
— Айша позвала ее к себе.
Я скорчил гримасу, и Накшидиль уставилась на меня.
— Ты ведь не хочешь сказать, что Айша умышленно отвлекла ее?
— Этого мы никогда не узнаем, — ответил я. — Но в одном нет сомнений — лучше держаться от нее подальше.
— Тюльпан, наверное, ты прав. На этот раз мне показалось, что она собирается помочь мне. Я всегда слишком поздно понимаю, что опять ошиблась.
Видя, как расстроена Накшидиль, к ней подошла другая девушка. Пока она шла, ее полотенце раскрылось, и я заметил татуировку, прямо над ее интимным местом. Я отошел, однако, зная, какой репутацией пользуется Зейнаб, держался в пределах слышимости.
— Моя дорогая, расскажи, что тебя так удручает, — заговорила Зейнаб, проводя пальцами по длинным светлым волосам Накшидиль. — Ничто не доставило бы мне такой радости, как стать твоей любящей подругой.
Накшидиль улыбнулась:
— Твоя дружба мне пришлась бы по душе. Но я тоскую по мужской любви.
Тут темнокожая девушка обняла ее.
— Я могу подарить тебе больше любви, чем любой мужчина, — ворковала она. Не успела Накшидиль вздохнуть и закрыть глаза, как Зейнаб начала ласкать ей одну грудь. Накшидиль вскочила и быстро отодвинулась. — Тебе страшно, хемширем[61]? — спросила Зейнаб и недобро рассмеялась.
Накшидиль, почувствовавшая отвращение, лишь сказала: — Не льсти себя надеждой, что сможешь называть меня сестрой.