По пути свита останавливалась у караульных помещений янычар, и ритуал раздачи подарков повторялся. Каждый раз на челе и верхней губе Накшидиль появлялись капли пота, я спешил к ней и передавал только что надушенный платок, чтобы она могла вытереть лицо.
Когда мы достигли огромных стен Топкапы, я поднял глаза и ущипнул себя: было так хорошо, что не верилось. И тут в Первом дворе перед пекарнями мы увидели Махмуда верхом на коне. Заметив его, я улыбнулся и взглянул на Накшидиль — та сияла от гордости. Ему всего двадцать три года, и он уже султан! В плотном кафтане из атласа Махмуд смотрелся великолепно, он излучал власть и нес на себе все бремя ответственности за беды Оттоманской империи.
Когда появилась карета, новый султан спешился и встал перед Накшидиль. Вышитые на его церемониальной одежде золотом звезды и полумесяцы сверкали в лучах полуденного солнца, усыпанная бриллиантами эгретка тюрбана устремилась в небо, его глаза светились. Сделав почтительный поклон, он три раза на арабском произнес «Мир вам», касаясь пальцем правой руки высокого лба, вздернутого носа и широкой груди. Затем он взял руку матери и поцеловал ее. С глубоким почтением Махмуд опустился перед ней на колени.
— Благословляю тебя, мой лев, — гордо прошептала она, и он повел ее через дворы Топкапы, вдоль строя кипарисов и серых зданий, где чеканили и хранили деньги империи, мимо десяти имперских кухней, где сто пятьдесят поваров готовили еду для тысяч людей, живущих и работающих во дворце. Оттуда доносились приятные ароматы, а поскольку я с самого рассвета не ел, то у меня потекли слюнки при мысли о халве и сладостях, покрытых кунжутом и медом.
Мы прошли мимо имперского Дивана и представили, как новый султан дает аудиенции иностранным посланникам или скрывается позади решетки во время заседания Государственного Совета. Я был так взволнован событиями дня, что почти не замечал цветочники, павильоны с видом на море, газелей, пляшущих на лужайке, павлинов, расхаживающих с важным видом, и птиц, плескающихся в фонтане. Но у железных ворот в сераль я встал как вкопанный: от этого зрелища мне стало плохо. На пиках торчали тридцать три головы, от них еще шел пар и капала кровь. А на серебряном подносе перед нами стояла уродливая голова Нарцисса, бывшего главного чернокожего евнуха.
Позднее мы узнали, что великий везир Алемдар приказал удушить шелковыми шнурами десятки офицеров Мустафы, и, признаться, я вздохнул с облегчением, узнав, что шейх-уль-ислама Мухаммеда Ракима постигла та же участь. Что же до женщин в гареме прежнего султана, на них надели мешки, привязали к ним груз и бросили в море. «Да не будет потомков от этих зловещих женщин, которые стояли и смотрели, пока убивали Селима», — заявил Алемдар, спасший Махмуда. Однако, несмотря на кровавую месть, Махмуд сохранил добрые чувства к семье бывшего султана: новый султан настоял на том, чтобы его брату Мустафе позволили жить в Клетке, а его мать не трогали. Видно, Айше всегда суждено выходить сухой из воды.
Когда мы с Накшидиль шли к покоям валиде-султана, официальные торжества уже закончились, праздничную трапезу уже съели. Осматривая помещение для приемов, Накшидиль казалась еще больше изумленной, чем два десятилетия назад, когда Миришах сообщила ей, что она приглянулась султану Селиму.
— Помните, как мы впервые вместе пришли в покои валиде? — спросил я.
— Конечно. Как это все странно. С тех пор произошло много чудесного. И ужасного тоже. Особенно эта жуткая ночь с Абдул-Хамидом! А затем настало замечательное время, которое я провела вместе с Селимом. Потом я стала опекуном Махмуда! — Накшидиль вдруг умолкла, а когда заговорила снова, ее голос стал спокойнее. — Никогда не забуду смерти Пересту. Как это было ужасно. И все эти стычки с Айшой.
— А теперь вы официально стали матерью Махмуда и валиде-султана, — напомнил я ей, не желая, чтобы воспоминания закончились на печальной ноте.
Пока мы сидели на диване, она велела принести шербеты и кофе, и я с удовольствием наблюдал, как девушки, отвечавшие за кофе, выполняли отведенную каждой особую роль: одна несла накрытый бархатом поднос, другая — серебряный кофейник, третья — маленькие чашки, покрытые серебром. Было приятно смотреть, как рабыня, несущая ответственность за кофейник, встала на колени, высоко подняла его, наклонила, и кофе, словно ручей, устремился в чашку. Достигнув края, он начал пениться. Обслужив нас, девушки грациозно встали и откланялись.
Я отпил глоток из инкрустированной драгоценными камнями чашки и на мгновение задумался о переменах, случившихся в моей жизни.