Накшидиль не удавалось сблизиться с другими рабынями, да она особо и не стремилась к этому. Она держалась в стороне и не понимала их девичьей болтовни. Во время еды расстояние на полу между ней и другими девушками увеличивалось. Если остальные хихикали, она не сомневалась, что стала предметом их насмешек.
Большую часть времени Накшидиль держалась в стороне, дулась и твердила, что ее скоро вызволят отсюда. Она не отвечала, если кто-то звал ее Накшидиль, и отказывалась понимать, если с ней заговаривали по-турецки. Я понял, что в случае неповиновения во дворце ее начнут сторониться и продадут на невольничьем рынке. Меня ее судьба не очень беспокоила, я больше опасался, что главный чернокожий евнух сделает меня из-за нее козлом отпущения.
Вдруг я вспомнил, что одна из девушек в соседней комнате родилась в Румынии. Корни румынского и французского языков одни и те же, к тому же Накшидиль изучала латынь: я подумал, что если немного помочь им с переводом, то они смогут объясниться.
— Накшидиль, — сказал я, подводя к ней круглолицую девушку с большими карими глазами и дружелюбной улыбкой. Ее каштановые волосы были заплетены и обвивали голову. — Я хочу познакомить вас с девушкой, проведшей здесь уже некоторое время. Ее зовут Пересту.
Румынка представилась.
— Я та самая, кто приносила тебе поесть, когда ты впервые оказалась здесь и не хотела вставать.
— Ты была добра, — ответила Накшидиль. — Не думаю, что мне хотелось, чтобы кто-то спас меня.
— Ничего, — сказала Пересту, не обращая внимания на ее слова, — таков уж у меня характер. Я люблю заботиться о больных и раненых животных. — Она улыбнулась, и на ее щеках появились две круглые ямочки.
— Пересту, — обратилась к ней Накшидиль, — у тебя забавное имя. Что оно значит?
— На персидском языке оно означает «маленькая ласточка». А твое имя что значит?
Накшидиль пожала плечами:
— Мне говорили, что это нечто вроде «узора на сердце».
— Очень мило, — сказала Пересту. Затем она попросила разрешение уйти. — Мне пора, но, думаю, мы скоро встретимся.
В банях, где девушки бывали каждый день, я увидел, что Пересту учит ее красить кончики ногтей хной и обводить глаза сурьмой. Однако Накшидиль отказалась красить брови так, чтобы казалось, будто они встречаются. Когда я спросил ее, почему она не хочет этого делать, она ответила:
— Я знаю, другие думают, что я веду себя глупо, раз не следую моде, но мне кажется, что с такими бровями я выгляжу жестокой.
В хаммаме[19] девушки могли свободно выговориться и часто сплетничали о султане Абдул-Хамиде. Девушки резвились в комнате отдыха, в глазах у них играли озорные огоньки, когда они изображали, что будут выделывать, если он пришлет за ними. Но когда Пересту сказала Накшидиль, что правитель стар и развратен, та вздрогнула, подумав, что и с ней такое может случиться.
Однажды, когда я принес девушкам в спальню второй наряд и немного материи — все это им полагалось на год, — Накшидиль заговорила о ярдах красивой ткани, которую она купила в Нанте и собиралась подарить родным после возвращения на Мартинику. Она везла и другие подарки — специальные мази и духи для матери, изящные серебряные коробочки для сестер, красивый помазок для отца — все это, включая золотой медальон от матери, который она носила на шее, украли пираты.
— Если будешь слушаться, — говорила Пересту, — здесь ты получишь более красивые вещи: у фавориток султана несметное количество драгоценностей и сказочной одежды, они пьют кофе из золотых кубков, инкрустированных жемчугом. Не так уж страшно отдаться мужчине, который осыпает тебя такими подарками.
— Мне даже страшно подумать об этом, — сказала Накшидиль. — Я часами думаю о Франсуа, мальчике, за которого отец собирается выдать меня замуж. Меня интересует только наша будущая жизнь. Мне представляется, как я, наряженная в шелка, гордо беру его под руку и мы оба идем по улице. Я воображаю, как мы оба остаемся дома: я подставляю ему губы для поцелуя, он наклоняется и с улыбкой надевает мне на шею нитку жемчуга.
— Вам бы лучше забыть об этом, — вмешался я, — или же на вашей шее окажется совсем не то. Палач любит шелковый шнурок.
— Тебе следует думать о своей работе, — советовала Пересту. — Какое у тебя задание?
— Никакое, разумеется, — фыркнула Накшидиль. — С какой стати я должна работать?
— Ты обязана работать, — ответила девушка. — У каждого в гареме есть какое-то дело.
— Я — не каждая. Я никогда не работала. И не собираюсь.
Румынка покачала головой.
— А ты чем тут занимаешься? — спросила Накшидиль, в ней явно пробудилось любопытство.
— Я занимаюсь музыкой, — ответила та. — Я играю на нэй[20].
— А я играю на скрипке.
— Может, тебе научиться играть на турецком инструменте, — предложила Пересту. — Ты ведь должна что-то делать. Здесь ты ничего не добьешься, если не будешь слушаться.
— И чего же здесь можно добиться? Ведь здесь все рабыни.
