Пленницы судьбы полностью

Собутыльник Ивана Бергер в это время был в затруднительном положении: ему предстояло ехать в Соликамск, чтобы охранять того самого Левенвольде, а покидать столицу ему очень уж не хотелось. Тут-то и мелькнула мысль о том, как с помощью доноса избавиться от обременительной и наверняка трудной командировки. История обычная — доносы на сослуживцев, произносивших, как тогда говорили, «непристойные слова» о государях и царящих в стране порядках, служили хорошим подспорьем в карьере, способом лишний раз показать свою верность и преданность власти. Но донос доносу рознь. Тайная канцелярия принимала только «доведенные» — доказанные свидетелями доносы. Поэтому Бергер удержался от соблазна тотчас настучать в «стукалов приказ» — так тогда называли политический сыск. Он рассказал обо всем своему приятелю майору Матвею Фалькенбергу. Они встретились втроем за обильной выпивкой, и Иван наговорил еще больше, причем открыто сказал, что недолго править Елизавете Петровне, вот-вот на престол вернется император Иван Антонович, что ему в этом поможет прусский король Фридрих, что все же обговорено с австрийским посланником маркизом де Ботта. После этой пьянки друзья смело поспешили с доносом «куда следует» — компромата на Ивана Лопухина у них теперь было достаточно и командировка в Соликамск для Бергера явно откладывалась. Не успел Иван наутро протрезветь, как его взяли, привезли в крепость, где тотчас устроили, как теперь говорят, «момент истины», и он фактически подтвердил донос Бергера и Фалькенберга, да еще дал показания против матери. Дело в том, что Ивану Лопухину почти сразу же задали традиционный в политическом сыске вопрос, любой ответ на который вел в пыточную камеру: «Какое ты (ко всем, кто попадал в Тайную канцелярию, обращались неуважительно, на «ты», будь это знатный человек, придворный, архиерей. — Е. А.) намерение имел и с кем к низвержению с престола Ее императорское Величество, к возведению на оный принца Иоанна (тоже характерная черта — как только Елизавета свергла императора Ивана, его тотчас «понизили» в принцы. — Е. А.) и каким образом и когда это исполнить хотел?» Естественно, ответ Ивана, что «никогда и ни с кем подобного намерения не имел и за другими ни за кем подобного не знал», был проигнорирован — все они поначалу так говорят! Посидев в вонючей камере, Иван на следующий день — со страха или по глупости — впутал в дело свою мать. Он сказал, что именно она, Наталья, ему рассказывала, как ее посещал маркиз де Ботта и говорил, что не успокоится, пока не выручит опального императора Ивана Антоновича, да и прусский король, к которому его отправляют посланником, поможет. Иван добавил, что мать говорила об этом своей приятельнице Анне Гавриловне, ее дочери Настасье и что в компании ее состоят также граф Михаил Бестужев-Рюмин да придворная дама Лилиенфельд (урожденная княжна Одоевская). Этими ничем не спровоцированными показаниями Иван Лопухин погубил свою семью, мать и ее друзей. Читатель помнит, что в подобной ситуации примерно так же повел себя другой Иван — князь Долгорукий, оговоривший своих родственников.