— Поймите, мы живем в несколько странном, на первый взгляд, но достаточно свободном мире. Общих правил — минимум. Не пытайтесь производить искусственное, фальшивое время, и все. Прочие преступления могут быть приравнены к капризам. Даже в убийстве нет ничего фатального. Ну еще запрещены эксперименты с природой вещества, но к вам-то, и к Любе вашей, это не имеет прямого отношения. Это запрещение стесняет всего несколько сот человек на планете.
— В том-то и дело, что Люба никакая теперь не моя, — вздохнул Вадим.
Доктор едва заметно зевнул.
— А вот это, батенька, исключительно ваша собственная оплошность, недоработка, головотяпство и несостоятельность.
— Почему?
— Вы, юноша, получили партию от нас в идеальной расстановке. Девица — табула раса…
— Что?
— Ну, такая же, в определенном смысле, как вы. Мы запустили вас сразу после родителей, беседы с ними были сокращены до минимума, чтобы не усугубить смятение в ее душе. Никаких подруг, школьных учителей. Вы явились героем-спасителем от ужаса неопределенности. Как будто она заблудилась в лесу, а вы вывели ее на тропу. Женщины в принципе склонны восторгаться мужчинами, которые что-то знают. Вас экипировали и знаниями и приемами их подачи. Доверие, интерес девушки к вам, были изначально у вас в руках. Что же мы видим — не прошло и двух недель, и она сбегает от вас. И после этого вы будете утверждать, что ни в чем не виноваты?
Даже не пытаясь спорить, Вадим кивал и виновато шмыгал носом.
— Что я вам могу посоветовать — идите, ищите! Что вы молчите?
Вадим помялся.
— Ну что, что?
— А вдруг она что-то почувствовала, вдруг она меня боится?
Щекастый доктор пожевал большими губами, закрыл глаза и потер виски.
— Не пытайтесь меня обмануть, дружище. Вы сейчас не об этом думаете. И боитесь не того, что она вас боится.
— Нет, я…
— Вы сейчас думаете, а может, это и к лучшему? Сбежала так сбежала. Баба с возу… Пусть ищет свое счастье, вдруг и найдет. Ей же лучше. Сделаем доброе дело, оставим девушку в покое. Если бы дело было только в ней, в Любе, все это было бы правильно, но дело-то в вас. Повторяю, вы свободный человек, можете прямо сейчас возвращаться в
Японское море и искать своего «Ослябю». Но, как вы думаете, вы сможете жить с таким грузом в душе?
— Я об этом не думал.
— Не сможете. И рискуете упустить самый удобный момент для того, чтобы все уладить. Допустим, через какое-то длительное время вы захотите все начать заново…
— Я, правда, подумал, что она что-то почувствовала, или кто-то проболтался!
— Вы можете ее просто не найти или застать в таком состоянии, когда она будет совершенно не готова к тому, чтобы простить вас. А без этого ваше существование станет невыносимым, поверьте мне. Еще и еще раз говорю вам, что вы должны добиться чего-то от этой девушки — любви, прощения, она должна закрыть счет.
Вадим угрюмо молчал.
— А если все-таки не получится? Ни любви, ни прошения с ее стороны, что тогда со мной будет?
Доктор тоже сделался угрюм.
— В принципе, я не должен был бы это вам говорить, но в данном случае это, кажется, необходимо.
— Говорите уж.
— Дело в том, дорогой мой, что платить все равно придется. Зло должно быть компенсировано, хотя бы на это пришлось потратить хоть тысячу лет. Извините за анахроничное выражение. Я имею в виду тысячу лет ВАШЕЙ жизни. Я понимаю, что загоняю вас в угол, в тиски, но, кажется, другим способом вам не внушить, что вы должны сейчас действовать самым энергичным образом. Найдите Любу, очаруйте, испугайте, соблазните, она должна от вас узнать, что вы с ней сделали, и пожалеть или полюбить вас. Понятно? В противном случае…
— Что?
— …жизнь ваша, извините за примитивный каламбур, жизнь ваша дальнейшая, и очень длинная может оказаться весьма противной. Вы можете оказаться в ситуации, где невозможны никакие быстрые, радикальные решения, ни какие чудеса прошения-искупления, только бесконечные, бесконечные, скучные выплаты. Вы меня поняли?
— Не совсем.
Иван Антонович медленно втянул воздух и сухо выдохнул:
— Тогда вон отсюда!
В вестибюль Лазарета Вадим спустился в полнейшем смятении чувств, к тому же неприятные эти чувства перемешивались с короткими паническими мыслями, отчего ощущение внутреннего хаоса становилось совершенно непереносимым. Он остановился у стеклянной стены и стал смотреть на ни в чем не виноватый лес, на бессильных помочь его горю людей, на кувыркающиеся в воздухе Чудесные летательные машины, совершенно бесполезные в предстоящем ему деле.
Простояв так довольно долго, Вадим пришел к выводу что ему не обойтись без чьей-нибудь хотя бы помощи Отец? Кажется, его союзнические возможности исчерпались одним трезвым порывом. Тогда кто?
— Ну как у нас дела, Вадим?
Обернувшись, он увидел перед собой давно знакомую парочку: мама, дочь. Они стояли рядом, одинаково улыбались, с одинаковым грустным сочувствием в глазах. Неужели настолько заметно, что его дела так отвратительны?
— Идут.
Они по очереди кивнули.
