Альфонса весь самое бешенство, куря гаванскую сигару, ходил по своему кабинету, устланному текинским ковром, и ломал тонкими холеными пальцами диковинные гигантские спички, присланные ему друзьями из далекой заснеженной Малороссии. Перед ним, прижимая к глазам кружевной платочек, мокрый от слез, сидела на низенькой скамеечке француженка, в которой читатель может без труда узнать m-lle de Elegance.
– Pseukoff, – говорила дама, не прерывая рыданий, – он – мой бог! Он – негодяй!
– Я отомщу этому животному, – крикнул Альфонса, прижав руку к костюму, где давно билось его пылкое, взволнованное сердце. Дама перестала рыдать и стала нервно пудрить свои пухленькие щечки.
– Он давно путает мне все карты, – не унимался Альфонса. – Он помешал моему акту с княжной Жужу, он почти силой овладел моей подругой леди Эдит, а сейчас он… с Бетси, с моей кузиной Бетси, и, может быть, именно сейчас, – сделал он упор на последние слова.
Альфонса подошел к m-lle de Elegance и упер в нее взгляд стальных с поволокой глаз.
M-lle de Elegance внезапно поднялась и в каком-то беспамятстве повалилась со скамеечки на пол, протянув руки навстречу Альфонсе.
Последний поднял ее, прижал ее, горячую, к своему, обиженному Псеуковым сердцу и напрягшемуся телу, и впился в ее бурно вздымающуюся и уже обнаженную грудь долгим поцелуем. Не разделяясь, они перешли на какую-то роскошную мебель, обитую кожей. Раздался треск нежной шелковой ткани, и перед Альфонсой предстали прелестной формы бедра, чуть подернутые золотым пушком…
А через несколько дней в маленькой церкви Сан-Доминика на каком-то там черт его знает каком бульваре кой-кого венчали.
Обе пары жили долго и умерли почти в один день. Так им и надо. Так себя вести, как они себя вели – совершенно недопустимо.
Шли морозной крупчатой ночью.
Как в старой, как в жуткой сказке скрипел снег, «скырлы, скырлы».
Я боялся мыслей своих и голову поднять, потому что все кругом в кристаллах – кристаллы снежные на деревьях, снежинки на шапке ее, на ресницах ее, а под ногами «скырлы, скырлы».
– Знаешь сказку про медведя и липовую ногу? – спросил я.
Но она ничего не ответила, лишь ресницами полыхнула.
О, снег на ресницах! Белые кристаллы, которые ранят и трогают бедное сердце!
– Обещаем друг другу, – прошептал я.
– Быть! Быть свободными друг от друга, – прошептала она.
И снежинки таяли.
А потом я хохотал.
О, как хохотал я, когда она, маленькая, миленькая, со смешными косичками, приходила ко мне, умоляла и плакала, а потом осмелилась кулачком по столу хлопнуть.
Робкое сердце. Все так же хохоча, вынул я из верхнего правого ящика письменного стола бумажник свиной кожи, где черной китайской тушью по белой бумаге было вырисовано наше торжественное обещание.
Ах, как хохотал я.
А теперь я плачу. А почему – не скажу!
Так выпьем же, милые, за любовь!
Едучи однажды в троллейбусе, некий гражданин собирал с народа деньги, чтобы за всех заплатить, передав деньги шоферу и получив за переданные деньги билеты. Делал он это потому, что касса, конечно, не работала, новомодная касса-автомат, куда кидаешь деньги, дергаешь за ручку и получаешь отрезанный билет для предъявления контролеру.
Собрав деньги, гражданин обнаружил всеобщее замешательство, ибо он не знал, кто передавал и сколько передавал, и среди народа уже многие запутались: слышались крики: «Кто передавал? Я пятнадцать не передавала. Я на два мне шесть копеек сдачи. Нет, не, не так – вы имя будете должны, а с их три копеечки им…»
– Ага, понятно. Растрата, – уныло сказал гражданин и на ходу вышел из троллейбуса.
Тотчас и шум стих, и троллейбус остановился.
И вышел из специально отведенного для него помещения рослый водитель, молча, не глядя на пассажиров, прошел к задней двери и там сказал угрявому подростку, робко державшемуся за никелированный поручень:
– Это ты помогал ему створки открывать, сука, – сказал он угрявому подростку, – так полезай за ним.
И он выпихнул подростка из машины, но, пока возвращался к себе, чтобы снова сесть за руль и ехать дальше, до конечной остановки, до железнодорожного вокзала, оба они – и растратчик и угрявый парень вошли на транспорт через не успевшую закрыться дверь и тихонько встали в уголочке.
– Безобразие! Это же форменное безобразие! Когда только кончится это космическое безобразие! Ведь все они коллективно виноваты вместе – и гражданин-растратчик, и грубиян-шофер, и подросток, и прочие, кто молчит, а в особенности касса-автомат, – про себя возмутился я.
Ладно. Пришел-таки троллейбус на вокзал, я вышел из троллейбуса и пошел в справочное бюро, чтоб узнать – ну когда же наконец придет поезд из Казани.
А там за стеклом, за столом около четвертого телефона немолодая измученная девушка и говорит в телефонную трубку нечто, что я через стекло никак услышать не могу.
