Лена услышала это. Встрепенулась, глянула на меня заплаканными, опухшими глазами, замотала головой.
— Не надо! — выдохнула она. — Никого не надо… Ничего мне не надо…
— Успокойся. — Я протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но Лена отбросила мою руку.
Тут вошел врач из смены Крогиуса, а за ним врач из новой смены.
— Уйдите! — закричала Лена отчаянным голосом и забилась в угол, как звереныш. — Никого не хочу видеть!..
В коридоре у открытой двери толпились встревоженные ганимедцы. Я вышел из отсека и притворил дверь, загородив ее спиной.
— Космическая болезнь? — негромко спросил Крогиус.
Я пожал плечами.
— Сколько можно? — доносился из-за двери голос Лены, прерываемый рыданиями. — Сколько можно жить в скафандре?..
Олег протолкался вперед, я посторонился и пропустил его в отсек. Вид у него был растерянный, он нервно теребил чахлую бороденку.
Послышались приглушенные голоса, звякнуло что-то стеклянное, потом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в машинном отсеке включилась и загудела регенерационная установка.
— Действительно! — проговорил кто-то из новой смены. — Держал ее тут три года, варвар, а теперь и на четвертый…
— Да ничего подобного, — сказал Крогиус, раздраженно скривившись. — Что значит «держал»? Ничего он не держал, она сама оставалась, и все было хорошо. Просто нервы сдали.
— Ну, теперь-то он улетит.
— Теперь конечно, — сказал Крогиус.
…И вот мы летим. Желтый исполосованный сегмент Юпитера на экране был теперь похож на ломоть дыни. Земли пока не видать — она сейчас обращена к нам ночной стороной. В черном пространстве спокойно горят звезды.
Я сижу в своем кресле и поглядываю на коробку сигнализации, связанную с наружными датчиками. Мы проходим вблизи запретной зоны — космической свалки радиоактивных отходов. Все в порядке, уровень радиации в норме.
Все в порядке. Моему второму пилоту не сидится на месте. То он хватает тестер и лезет за главный щит, то вычисляет путевые программы, должно быть, на полгода вперед, то носится где-то по кораблю. Как это говорится — с легким вздохом? С легким вздохом я вспоминаю Робина — невозмутимого, дремлющего в кресле, каждые десять минут открывающего глаза, чтобы взглянуть на приборы.
Практикант усердно изучает спецификации и на память вычерчивает схемы. Зачета у него я все еще не принял, и он, кажется, начал меня побаиваться. Правда, это не помешало ему сегодня после обеда разгромить меня на семнадцатом ходу. Больше играть с ним в шахматы не буду: я человек самолюбивый.
Припоминаю книгу Грекова и начинаю обдумывать антистатью. С некоторых пор я пишу статьи и ввязываюсь в полемику по космическим проблемам. Строго говоря, статей было напечатано всего две, но написал я их куда больше. К достоинствам моего стиля можно отнести краткость — и больше, пожалуй, ничего. Я побиваю противников, так сказать, лапидарностью изложения.
Да, так вот. Этика космического проникновения, дорогой товарищ Греков, заключается не в вилянии хвостом перед гипотетическими инопланетными соперниками, а в разумном сотрудничестве с ними. Дело не в том, кто первый застолбит новенькую планету, а… как бы это сформулировать, черт возьми…
Мысли рассеиваются. Вернее, снова устремляются к сумрачному миру Ганимеда. Ну что тебе Ганимед? — уговариваю я сам себя. Замена на станции произведена, груз доставлен. Все в порядке. Все в порядке, если не считать того, что мы выбились из графика, — ну, от этого ни один пилот не гарантирован.
Скоро ужин. Надо бы сварить кофе, хороший такой черный кофе, пахнущий осенними листьями и бразильскими карнавалами. Может, ей полегчает от этого кофе.
Хоть бы раз увидеть улыбку на ее худеньком замкнутом лице! Героические усилия Крогиуса и других ребят разговорить Лену, заставить улыбнуться шутке безрезультатны. Односложно ответит на вопрос, взглянет отсутствующим взглядом — и уйдет в свою каюту.
Да, надо сварить ей пряный крепкий кофе из моего личного припаса. Я вожу его с собой на случай всяких передряг. В бортовой паек такой кофе, естественно, не входит.
Интересно, что поделывает сейчас Олег Рунич? Вопрос несложный. Сидит, должно быть, на Четырнадцатом, сидят и смотрит, как полыхают под ними молнии в бурожелтом одеяле Юпитера. И ждет, маленький бородатый упрямец, ждет, не вздрогнет ли самописец от сигнала, посланного регистратором биомассы из аммиачного океана…
Корабль подплывал к «Элефантине». Миновали стартовую зону ходовых послеремонтных испытаний. По левому борту проплыл серебряным огурцом спутник инфор-глобус-системы.
«Элефантина» была обращена к нам ребром и закрывала своим корпусом то, что нам хотелось увидеть больше всего. Мы видели только основание (а может, верхушку) толстой колонны, торчащее из-за тора «Элефантины». И еще мы видели белые вспышки сварочных аппаратов.
