Ничего я не помню, не хочу помнить, нет у меня никаких воспоминаний.
Жизнь, отмеренная полётами – теми, что были, и тем, что предстоит. Ничего больше – кажется не трудно понять…
Дорога повернула влево. Мы по пыльной травке подошли к кустарнику, у которого стоял Борг. Это была изгородь из кустарника, а за нею в углублении лежал теннисный корт. Вернее, была сетка и правильно расчерченное поле, но вместо обычного проволочного ограждения объём корта обозначали цветные лучи – горизонтальные и вертикальные. На той стороне корта, прямо перед нами, висело табло, по которому плыли светящиеся цифры.
Игрок на поле был один – худощавый, коротко стриженный человек в белом спортивном костюме. В следующий миг я узнал в нём Феликса.
Он взмахнул рукой, как бы отбив воображаемой ракеткой воображаемый мяч, и уставился на табло. Цифры поплыли быстрее, в несколько рядов. Феликс сорвался с места, перебежал на другую половину поля. Не сводя глаз с табло, он потоптался по площадке, пока не нашёл нужное место, и опять взмахнул рукой – принял «мяч», который сам же послал с той стороны. И снова воззрился на поток цифр.
– Что за странная игра? – негромко спросил Борг.
Андра пожала плечами:
– Это вовсе не игра. Я слышала, он объяснял ребятам свою новую идею. По-моему, никто не понял. И уж тем более я…
Я смотрел на Феликса со сложным ощущением, разбираться в котором не хотелось. Добрались-таки до твоей знаменитой шевелюры, подумал я. В древней легенде остригли Самсона, и он потерял свою силу. Но ты-то не библейский богатырь с тяжёлой палицей. Ты математик XXI века, твоя палица – формулы, отвергающие обычные представления о глубинной сути вещей. Ты выписываешь невиданные уравнения на пыльном экране визора. Впрочем, вряд ли теперь у тебя дома пыль и запустение. Теперь там все блистает чистотой, вещи, нужные для быта, лежат на своих местах, а ненужные выброшены, и по вечерам ярко и гостеприимно освещены окна твоего дома.
Конечно же, так надо. Надо беречь таких, как ты. Потому что, хоть твоя мысль и проникла в недоступные для простых смертных области, оболочка у тебя такая же, как у простых смертных. Те же обычные человеческие потребности и желания. Надо беречь, я понимаю… Я-то сам управлюсь с жизнью, я ведь сильный… Давай, Феликс, скачи резво по теннисному корту, отбивай мячи, которых не существует…
Я спохватился, но было поздно: Феликс резко повернулся к нам с недовольной гримасой человека, которому очень помешали. Наши взгляды встретились. Он отступил было назад, на его лице обозначилось выражение растерянности…
– Извини, что помешали, – раздался спокойный голос Борга. – Но рабочий день давно кончился, пора и отдохнуть.
– И пообедать, – добавила Андра. – Опять ты не пришёл к обеду.
– А который час? – спросил Феликс. Таким же тоном он мог бы спросить, которое столетие…
Он, сутулясь, направился к лестнице, и, как только вышел за пределы следящей системы, цифры на табло погасли.
Поднявшись по ступенькам, он поздоровался с нами. Мы оба избегали смотреть друг на друга. Андра живо извлекла из сумки пакеты с едой и термос.
– Может, пойдём домой? – нерешительно сказал Феликс. – А то здесь как-то…
– Поешь, поешь. – Андра сунула ему в руку закусочный брикет, а в другую – стаканчик. – А то, пока ты дойдёшь до дому, тебя кто-нибудь перехватит, и будешь ходить до вечера голодный.
Она налила в стаканчик кофе.
– Кормишь ты его, как погляжу, хорошо, – сказал Борг, усмехаясь. – С чего же он такой худой? Не в коня корм?
– Именно, – подтвердила Андра, озабоченно следя, чтобы кофе не пролился на костюм Феликса. – Осторожно! – воскликнула она.
Коричневое пятно расползалось по белой рубашке Феликса. Андра сокрушённо вздохнула.
Пилот – пока он пилот – обязан помнить о режиме. Что бы там ни произошло, в каком бы настроении он ни был.
Вечером Борг пошёл один к Андре и Феликсу в гости. Я рано лёг спать и поднялся на рассвете. Пошёл на спортплощадку, сделал обязательный минимум упражнений и как следует размялся на турнике.
Утро было прохладное, облачное, со щебетом птиц, с запахами хвои и мокрой травы. Прекрасное земное утро. Мне захотелось в лес, давно я не был в лесу, и я быстро добежал до опушки. Идти по лесной тропинке, устланной опавшими сосновыми иглами, было истинным наслаждением. Я набрал пригоршню этих иголок и сунул в карман. Возьму их с собой, когда улечу к звёздам.
Лес неожиданно кончился, пошло редколесье, молодые сосенки – ах ты ж, какая досада! Зато впереди тускло мелькнул изгиб реки. Это тоже было неплохо. Над рекой курился, медленно поднимаясь, утренний негустой туман. Я продрался сквозь заросли терновника и сбежал на мокрый песок. Сбросил одежду. Поёживаясь от острого холодка, вошёл в воду.
