Я написал на бланках заказа свой гостиничный адрес и сунул их в щель приёмного автомата. Потом, лавируя в густой толпе, я потащил Леона в книжный отдел. Там он был немедленно атакован юными любительницами изящной словесности, ему пришлось направо и налево надписывать свой последний сборник стихов «Левиафан». Тем временем я набрал гору книг, главным образом новинок на интерлинге, в том числе толстый трактат Селестена «Эволюция человека – куда она направлена?». Любопытства ради полистал альманах «Новое в этнолингвистике», раза два или три в нём мелькнуло имя Андры Холидэй – в связи с той африканской экспедицией. Некий учёный муж называл высказывания Андры об этимологии каких-то пигмейских речевых оборотов наивными. Попался бы он мне, этот гуманитарий! Ну-ка, как его фамилия? Я удивился: статья была подписана Эугеньюшем – тем самым, надеждой этнолингвистики.
Ладно, не моё это дело.
Я положил «Лингвистику» обратно на полку и пошёл выручать Леона.
В музыкальном отделе мне пришлось обратиться к консультанту – полной пожилой женщине с жёлтыми волосами и доброжелательным лицом. К сожалению, запись песни «И снова гудят корабли у причала» ещё не поступила. Не желаю ли я послушать записи новейшей музыки? Я пожелал, но что-то новейшая музыка мне не понравилась: тягучая, как мармеладная резинка. Что-нибудь другое, пожалуйста.
Леон поглядывал на часы.
– Ты торопишься? – спросил я.
– Нет, но… если ты решил обойти все отделы…
– Больше никуда не пойду. – Я повернулся к консультанту:
– «Хорал» Древесникова? Да, мы послушаем.
У-у, какое вступление! Это подойдёт. Что ещё? Тетра-симфония «Жизнь человека» – пойдёт! Можно и баллады Милтоуна: как-никак он был пилотом, прежде чем нашёл себя в музыке. Композиторов прошлого века? Кто там? Скрябин, Равель, Прокофьев, Хиндемит – отлично, возьму всех. А это что за кристалл – «Песни великой революции»? Можно послушать?
Я вздрогнул, когда мужественный баритон запел по-русски – сдержанно и как-то очень доверительно: «Мы ехали шагом, мы мчались в боях…» Я увидел: скачут по степи всадники в краснозвёздных шлемах, пригибаясь к конским шеям, руки с саблями вытянуты вперёд…
Да, не зря я заглянул сюда. Одна «Гренада» чего стоит! Куча кристаллозаписей громоздилась на столе, я заполнил бланк заказа и попросил все это доставить в гостиницу.
Консультант сказала с максимально доброжелательной улыбкой:
– Ведь ты Улисс Дружинин, я не ошиблась? Вчерашнее твоё выступление на Совете мне очень не понравилось. Оно может оказать вредное влияние на молодёжь.
– Это ещё почему? – вмешался Леон.
– Я много лет работала с детьми и знаю. Дети очень впечатлительны. Подумай сам, что будет, если после таких необдуманных выступлений у подростков начнётся космическая лихорадка? Разве ты забыл, как они восприимчивы?
Леон готов был вспылить, я поспешил увести его прочь.
– Классная дама из гимназических романов! – ворчал он, пробираясь вслед за мной к выходу из рипарта. – Попадись к такой в руки – закормит до удушья сладкими пряниками… Ах, деточки, не ходите в космос…
– Брось, Леон. Классная дама, может, по-своему права. Мы помчались, а надо ехать шагом.
– Вот как! И это говоришь ты, Улисс Дружинин?
Я промолчал. Мы вышли на улицу, в людской водоворот. Принято считать, что век урбанизации кончился, да и статистика показывает, что население старых городов значительно уменьшилось, люди предпочитают селиться «на природе», – а вот же как запружён город, какие толпы на площадях…
– Да, перенаселённость – вещь нешуточная, – сказал Леон. Должно быть, вид праздничных толп вызвал у него те же ассоциации. – В твоей речи, Улисс, мне больше всего понравились два слова: «преодолеть инерцию». В том-то и штука! Домоседы всегда составляли большую часть человечества. Оно привычнее – накатанная колея жизни. И спокойнее. Что говорить – план расселения во времени грандиозен. Но я не уверен, что, когда настанет время практического осуществления, не появятся влиятельные классные дамы обоего пола. Они начнут вопить: «Одумайтесь! Куда вы хотите ввергнуть бедное человечество! Ах-ах! Вы хотите, чтобы люди повернули вспять, чтобы они дрались с хищными ящерами в чёрных болотах мезозоя? Фи!..»
Шедшая навстречу пожилая чета испуганно отпрянула в сторону.
– Что за манера – кричать на улице, – донеслось до нас по-русски.
– Слышишь? – усмехнулся я.
– Именно кричать надо! – Леон все же понизил голос. – Надо расшатывать инерцию. Нельзя откладывать на дальние времена выход в Большой космос, если есть возможность сделать это сегодня. Улисс, мы не одиноки, ты знаешь сам. Будем драться за разведывательный полет.
– Решение Совета может отменить только сам Совет.
– Так заставим его отменить! Организуем выступления в печати, опрос общественного мнения…
– Вряд ли поможет опрос. Получится примерно та же картина, что при голосовании в Совете. Даже хуже.
Леон остановился, загородив мне дорогу. Он смотрел на меня беспокойно и удивлённо.
– Не пойму, что с тобой творится, Улисс.
– А что такое?
– Какой-то ты… смирившийся… Зачем ты подарил мне значок? Для чего набрал столько барахла? Что ты задумал, Улисс?
