Все работали на Мосина. Разгрузка, стыковка, прихватка — вся эта звонкая прелюдия нужна была для быстрого и четкого исполнения главной «партии» — сварки стыков. Мосин был тут как солист в оркестре, как супернападающий в футбольной команде. Варил он быстро, с какой-то даже злостью, с жадной поспешностью набрасываясь на каждый новый стык. Варил, как автомат, — без отдыха, без перекуров. Лишь изредка, откинув щиток, торопливо глотал из алюминиевой кружки холодный квас, смахивал рукавицей пот со лба и снова припадал к стыку.
Лешка был на «подхвате» — то зачищал кромки труб, то помогал Гошке и Якову центровать стыки — ворочал ломом, то подтаскивал Мосину электроды. Работы хзатало.
Обедали молча и торопливо. Мосин ел, склонившись над миской, глядя своими сургучными глазами в одну точку: на поляну, на тот стык, который не успел закончить. Щи текли двумя струйками по его подбородку, капали обратно в миску.
После первого Зинка выставила по кружке молока и кастрюлю с гречневой кашей — кто сколько хочет.
Лёшка ковырнул пару ложек — отвалился.
— Видно, кто как работал, — усмехнулся Чугреев,
— Я еще не разошелся, — оконфузился Лешка.
— Молодой — научится, — изрек Яков.
— Этот молодой пару кромок мне седни запартачил, — беззлобно сказал Гошка. Тонкое продубленное солнцем лицо его презрительно сморщилось. — Мне такая кувалда ни к чему.
Чугреев подмигнул Лешке:
— Видал как? Рабочий класс режет в глаз.
— А че с ним чикаться? С таким помощничком не то что к пятому декабрю — к маю не кончишь, — равнодушно сказал Гошка.
— Учить надо, — сказал Чугреев.
— А что мы за это будем иметь? — спросил рыжий Николай.
— Бледный вид и тонкую шею, — ответил Гошка.
Яков потянулся к Лешке:
— Все они такие, — кивнул он на Гошку.
— Какие «такие»? — с угрозой спросил Гошка, задержав ложку перед ртом.
— Меркантильные, — невозмутимо пояснил Яков.
Зло поглядывая на Якова, Гошка проглотил кашу. Его разбирало любопытство узнать, что значит «меркантильные», но, видно, постеснялся показывать свою темноту.
— Не слушай этого трепача, Алексей, — сердито сказал Чугреев. — Все, что неясно, подходи, спрашивай — покажут и расскажут. А ты, Яков, — он постучал пальцем по столу, — брось эти свои надменные фокусы. Тебя научили здесь работать, а кто-нибудь взял с тебя хоть копейку?
— Да я же пошутил, Михаил Иванович! — неискренне воскликнул Яков.
— Вот, предупреждаю: сейчас время горячее, цацкаться с тобой не буду. Возьму ремень и отхлещу.
Опустив голову, Яков медленно жевал — каша застревала у него в горле.
Рыжий Николай облизнул ложку, похлопал себя по животу.
— Зинка! Дай-ка барабанные палочки, отбой сыграю.
— Чего тебе? — сунулась к нему Зинка.
— Отставить! Шутить изволили, — загоготал он. — Эх, мать моя мамаша, гречневая каша — люблю обед и мертвый час!
Зинка ткнула его в кудлатый затылок. Он сверкнул на нее зубами, повернулся к Мосину:
— Мосин ест, как деньги считает. Сколь до обеда зашиб?
Мосин выпил молоко, рыгнул, вытер рукавом губы. Все ждали, что он скажет.
— Не твоего рыжего ума дело. Свои считай, — сказал Мосин и поднялся из-за стола. — Зинка, спасибо.
— На здоровье, на здоровье, — закивала всем Зинка.
Весь день Лешка то и дело поглядывал, не покажется ли Валька — так хотелось ее увидеть.
Когда стемнело, и все пошли умываться, он незаметно заскочил в вагончик, схватил фонарик и через кусты рванул на просеку.
Он шел на закат. Просека тянулась к горизонту, как канал с черными отвесными стенами. Впереди, там, куда упирался канал, светилась оранжевая полоска, придавленная базальтово-темной массой неба и сжатая с боков лесом. Темнота сгущалась, полоска меркла, тонула за горизонтом. В просветах между тучами брызнули звезды. Поднялся ветер.
Запахло дымком, донеслись звуки: тарахтенье движка, гавканье собак, переборы баяна.
Лешка вышел на главную улицу. Желтыми квадратиками окон глядели в темноту черные домишки. На столбах, через один, болтались под ветром неяркие лампочки — вполнакала. Баян сбивчиво, рывками выводил мелодию «аргентинского танго». Звуки неслись со стороны станции.
Валька танцевала с краю. Водил ее высокий парень в пилотке, так туго перетянутый армейским ремнем, что казался не из рода человеческого, а из отряда членистоногих. «Шофер, — догадался Лешка, — тот самый, похожий на муравья, который подвозил трубы». Валька висела на «муравье», он обнимал ее обеими руками, зарывался носом в ее пышные волосы.
Лешка прокрался к срубу, прижался к темной пахнущей смолой стене.
Танго казалось бесконечным. Баянист беззастенчиво врал, пропускал в переборах целые куски мелодии, упрощая, скрипел неверными аккордами, кое-как добирался до конца, и снова все повторялось с начала. Наконец он заплелся совсем: хотел с ходу перейти на другой танец, но сбился — голоса захлопали одно, басы захрюкали другое. Музыка смолкла, сипло выдохнули меха.
