Прямо с аэродрома Павел Сергеевич поехал к Каллистову. На скользких, как намыленных, ухабах за рекой тащились мучительно долго. Павел Сергеевич, то и дело поглядывал на часы, боялся не застать Каллистова на месте. Таксист тихо ругался — обгонять было невозможно. Навстречу, буксуя и елозя по выбоинам, ползли бесконечным потоком машины. Уныло моросил дождь. Небо походило на дорогу — мутными, грязными полосами висели низкие тучи. Из трех серых бетонных труб ТЭЦ вываливался тяжелый белесый дым и скатывался к матово-сизой, как шлак, реке.
У Каллистова шло совещание. Павел Сергеевич прождал около часа. Первым из кабинета выскочил сам Каллистов.
— О, Павел! Спешу в город. Поехали, по дороге потолкуем.
Рябой шофер гнал «Волгу» смело и нагло, не скупясь на сигналы. От встречных машин по стеклам стегало жидкой грязью.
— Ну, что у тебя, как дела? — спросил Каллистов, хватаясь за переднее сиденье.
— Газ не будет подан в срок, я сорву график, — как-то вдруг, с ходу решил Павел Сергеевич. — Я не могу...
Каллистов развернулся весь к нему, уставился дикими глазами.
— Ты что, обалдел?
— У меня там сын контролером. Понимаешь? Сегодня же отменю приказ.
Машину занесло — они повалились друг на друга.
— Осторожней! Но скорость не сбавляй, — со злостью прокричал Каллистов шоферу. — Ты что? Рехнулся? Или пьян? Да здесь все мы полетим к чертовой матери. Ты понимаешь, что ты говоришь?
Их снова тряхнуло. Шофер неистово крутил баранку. Машина неслась между двумя потоками.
— А мне наплевать! — перешел на крик Павел Сергеевич. — Я не хочу терять сына. Это ты понимаешь?
Каллистов посмотрел на него как на помешанного, гаркнул шоферу «потише» и презрительно скривился.
— Распустил, понимаешь, розовые слюни. Все мы когда-то были такими, и всех нас жизнь обработала под свой вкус и цвет. — Он помолчал. Громадная голова его моталась из стороны в сторону. — Наивный человек, ты дрожишь за свой отцовский авторитет, как глупая девка за непорочность. Рано или поздно девку все равно прищучат. Рано или поздно дети узнают истинную нашу цену. Уж лучше самому сказать, чего ты стоишь, тогда хоть можешь надеяться на коэффициент за смелость. Да ты обязан, как отец, — черт возьми! — рассказать ему о жизни все, что нажил своим хребтом. Рассказать, объяснить и предостеречь. И вооружить! Чтобы он не голеньким вышел на арену, а со щитом и с мечом. Так я себе представляю свою роль как отца. В противном случае нам нечего делать, все остальное дают им в школе.
Машина въехала на городской асфальт. За стеклами, забрызганными грязью, замелькали, разнокалиберные дома, то каменные четырехэтажные, то развалюхи, такие, что тошно смотреть.
— Потом не забывай, мой милый, — голос Каллистова зазвенел жесткими нотками. — Никто не допустит, чтобы график не выполнялся. Пара проверок, и ты загремишь с треском и позором на всю страну. Вот тогда попробуй сохранить свой отцовский авторитет.
Шофер свернул на набережную. Каллистов опустил стекло — а кабину ворвался ветер, пропитанный холодной моросью, запахом мокрых тополей и увядших клумб.
— Вот так, брат. — Он хлопнул Павла Сергеевича по колену. — Ты же умный мужик. Возьми себя в руки и жми, жми, жми.
Клавы дома не было. Павел Сергеевич свалился на диван — лицом к стене. Очнулся через час или через два — смеркалось. Разламывалась голова. Он вышел на балкон. Трехэтажная коробка через улицу глядела черными оконными проемами. Кирпичная стена с ломаным верхним краем, мокрая и щербатая, освещалась косым светом снизу. Нелепыми горами громоздились на земле кирпичи, гравий, песок, казалось, дом не строят, а разрушают. Один из проемов на первом этаже то и дело вспыхивал голубым яростным светом, как прямоугольный прожектор.
Павел Сергеевич уже не думал о трассе, он думал о сыне — как быть с ним, на что решиться, как уберечь его от жестокой правды. Лешка достаточно пытливый парень, чтобы добраться до истины, а если это случится, то трудно надеяться на понимание и нейтралитет.
Павла Сергеевича взяла досада: неужто и здесь, со своим родным сыном он бессилен что-либо сделать? В страхе и смятении он лихорадочно пытался вспомнить хоть что-нибудь, что казалось бы неверным или чрезмерным в его отношениях с сыном. Нет, ничего подобного не было. Никогда Лешка не огорчал его, им всегда гордились. Лешка был не только единственным, но и любимым ребенком. Он души не чаял в отце, и Павел Сергеевич, чувствуя это, стремился передать ему все самое лучшее. «Дети не должны повторять наши ошибки. Они должны сами находить свое призвание. Наша задача — раскрыть перед ними мир, научить их различать добро и зло, объяснить, почему добро — хорошо, а зло — плохо». Рассказывая Лешке случаи из жизни, он всегда что-нибудь добавлял, изменял, приукрашивал, оттенял, и выходило так, что из каждого случая можно было извлечь маленькую мораль: это — добро, а это — зло, добро торжествует, зло — наказано.
