Откровенно признаться, к Барее я чувствовал нечто вроде дружеского расположения. Он не был мне врагом. Никогда не работал против нас, я никогда не работал против «двойки» – хотя бы потому, что через три месяца, после того как я надел вместо курсантской командирскую гимнастерку с лейтенантскими кубарями, «двойка» провалилась в небытие вместе со всеми прочими польскими учреждениями…
Воевал однажды против нас? Ну, мне тоже однажды пришлось в сентябре тридцать девятого чуток пострелять по типам в конфедератках. Прекрасно помню свой первый бой – короткий, но взаправдашний. Три «газика» с нашей группой ехали сразу за передовыми танками, шедшими на полной скорости. До танкистов, конечно, такие подробности не доводили, но мы должны были наложить лапу в повятовом городе на архив местной «двойки», прежде чем до него доберутся немцы, – линия разграничения не всегда соблюдалась, немецкие части сгоряча влетали на отведенную нам территорию, и наоборот. Забегая вперед, архив мы взяли – все окончательно рухнуло, правительство и генералы драпанули в Румынию, а перед тем отдали по радио войскам приказ доблестно отступать следом, в бой с советскими частями ввязываться только в том случае, если они попытаются отступающих разоружать. Наши этот приказ перехватили и разоружать никого не стали – баба с возу, кобыле легче…
Но там, в той украинской деревне, был особый случай. Когда танкисты услышали впереди стрельбу и увидели пожарища, остановились и выслали разведку. Как в песне, разведка доложила точно. Там, в деревне, бесчинствовала рота солдат, жгли хаты, убивали селян (потом оказалось, и двух подростков). Вот такие дела. Все рухнуло, военные действия практически прекратились, имеющие к тому возможность со всех ног драпают в Румынию, а эти по старой привычке проводят очередную карательную акцию. Пацификацию, как это у них именовалось.
Ну, панове, сегодня – это вам не вчера… Комбриг, когда ему доложили, дал приказ: вперед! И показать кузькину мать! Танки рванули, и мы с ними. Пришлось немного пострелять, но дело кончилось быстро – обнаружив, что окружены танками, поляки бравенько побросали винтовки и сделали «ренци до гуры»[33]. Приятно вспомнить, как их лощеные офицерики чуть ли не на коленях умоляли дать им усиленную охрану – резонно опасались, что украинцы их порвут на мелкие тряпки. Такие попытки и в самом деле были, но наши их пресекли.
Чтобы облегчить Барее задачу, я спросил, когда чаепитие подошло к концу:
– Может быть, у вас есть вопросы?
– Конечно, – без промедления ответил он. – Уж не означает ли такой прием, что меня больше не держат в подозрении?
– Вот именно, – сказал я. – Ни вас… ни Липиньского.
Кое в какие подробности я его не стал посвящать. Вчера в пироге с морковкой обнаружился-таки грипс – крохотная бумажная трубочка с тремя словами: «Влодек на свободе». Подумав, мы ее положили на прежнее место и отправили передачу в камеру – никаким нашим планам этот грипс не мешал. Что характерно, судьба Оксаны-Эльзы Барею явно не интересовала, что было еще одним косвенным доказательством в пользу того, что к играм Кольвейса Барея не имел никакого отношения и вряд ли подозревал, какую змеюшку пригрел на груди старинный друг Влодек…
– Вот только вынужден вас немного огорчить, пан Барея, – сказал я. – Это вовсе не значит, что вас отпускают восвояси. Вынужден разочаровать: сегодня же вас под конвоем отправят в воеводство, по-новому – в областной центр. Там есть люди, которые настроены с вами долго и обстоятельно побеседовать. Вы ведь сами говорили мельком: многое из того, чем вы занимались в «двойке», не потеряло актуальности и сегодня…
– Логично, следовало ожидать… – сказал он чуть ворчливо.
– Скажу вам откровенно, – продолжал я. – Если вы будете с этими людьми так же откровенны и словоохотливы, как были со мной, у вас есть все шансы выйти на свободу, вернуться к прежним занятиям и супруге. Интересно, как вы поступите?
– Ну, как… – сказал Барея после короткого раздумья. – Не вижу причин играть в гордую несгибаемость. Совершенно не та ситуация. Если это вам поможет покрепче прижать оуновцев и немцев, буду только рад. У меня с ними свои счеты, а к вам, по большому счету, простите за каламбур, никаких счетов нет…
Положительно, он мне нравился. Назовите это кастовостью, если хотите – мне наплевать…
– Вот кстати, – сказал я насколько мог небрежнее. – Формальности ради… Что вы можете сказать об Оксане, племяннице Липиньского?
– Об Оксане? – с некоторым удивлением пожал плечами Барея. – Да ничего, собственно. Я ее почти и не видел. В наших разговорах, понятно, не участвовала. Приносила чай и уходила к себе. Тихая такая, скромная девочка…
Пока спала зубами к стенке, мысленно добавил я. Но не стоит иронизировать над проколовшимся опытным контрразведчиком – я тоже до приезда Крамера ни о чем не подозревал. Разве что, в отличие от Бареи, со мной она откровенно кокетничала, но это не компромат, слишком рано созрела девица, подумал я тогда, вот и весь сказ…
