В глазах Бареи я уловил отблеск охотничьего интереса – должен был сообразить, что не из пустого любопытства советский контрразведчик интересуется юной соплюшкой. Подумав на досуге, вполне возможно, и свяжет ее со школой. Крамер говорил: о девицах-курсантках мало кто знал. Они-то в Косачах не буянили, в отличие от парней, в городе появлялись исключительно в цивильных платьицах, в сопровождении немецких офицеров (на этом поприще не один Гильферинг отметился). Те, кто видел, должны были принимать их либо за немок, либо за немецких шлюшек.
Но это не имело, в общем, никакого значения – догадается Барея, кем она была, или нет. Стервочка там, откуда ее никакой Смерш не выцепит…
Наступило чуточку напряженное молчание. Все, что я хотел узнать от Бареи, узнал. Свободного времени было хоть завались, но все равно не тянуло точить лясы. Следовало распрощаться со всей уместной в данной ситуации гжечностью[34] и распрощаться навсегда, что ничуть не огорчило бы ни Барею, ни меня…
Что интересно, у него был вид человека, явно колебавшегося: принять ли какое-то решение? И он явно решился:
– Пан капитан, у вас найдется время для… беседы о посторонних вещах… но отнюдь не пустяках?
– Найдется, – сказал я. – Так получилось, что свободного времени у меня сегодня достаточно…
– Я начну с самого начала, без этого не обойтись. Но сначала… Пан капитан, вы верующий или атеист?
– Атеист, – уверенно сказал я. – Такое уж воспитание получил в детстве, и в семье верующих не было. Хотя… Не могу сказать, что на войне не остался атеистом, просто… просто стал иногда задумываться о вещах, которые прежде и в голову не приходили. На войне такое не так уж редко случается.
Я не стал уточнять, что видел не раз солдат, вырезавших крестики из консервных банок. И обо всем прочем, проистекавшем из нового отношения советской власти к церкви.
– Ну что же, это все-таки шаг вперед от полного атеизма, – сказал Барея. – Еще до войны чувствовалось: что-то изменилось. Когда пришли ваши, местных церквей не тронули. Я сам видел, как в православную церковь ходили не только ваши солдаты, но и офицеры – открыто, средь бела дня, и сделал вывод, что это теперь у вас разрешено.
– С некоторого времени, – сказал я. – Церкви всячески помогают, они даже патриарха выбрали, а до того жили без патриарха двести с лишним лет, и ни один русский царь патриаршество не восстановил.
– Да, многое изменилось… – сказал Барея. – Еще вопрос. С вами случалось что-нибудь… не вполне укладывающееся в атеистическую картину мира?
– Бог миловал, – ответил я не колеблясь. – Разве что цыганки пару раз гадали, и потом все сбывалось. Но это, думается мне, другое. Это есть, пусть даже никто не знает, почему так получается. Во всевозможную мистику я не верю.
В отличие от Феди Седых, мысленно добавил я. Оба мы с ним воспитаны пионерией и комсомолом в духе твердого атеизма, но вот детство выпало разное. Я вырос в Ростове, городской мальчик, не то что отец и мать, но и бабушки с дедушками были неверующие. Федя – из глухой таежной деревушки, в семье все были верующие, крестили и Федю… На моей памяти он никогда не молился и не ходил в церковь там, где она была, крестильного крестика не носил, но у меня давно создалось впечатление, что кое во что из того, что обобщенно можно поименовать мистикой, он верит всерьез, хотя об этом не распространяется…
– Что же, можете и не поверить, – сказал Барея. – Все равно рискну. Быть может, это единственная возможность свести все же старые счеты… Начать придется издалека, с дореволюционных времен. У меня был друг, Войтек Старковский, вместе учились в гимназии, вместе ушли в боювку. К слову, это он упокоил тогда подполковника Розена, стрелял средь бела дня, на людной улице, загримированный – и его так и не нашли. Оба мы с ним до самой революции ухитрились не провалиться. Он тоже воевал в двадцатом, а потом дорожки разошлись. Он окончил полицейскую школу и пошел по сыскной части. Тут ничего не было странного, учитывая его давние пристрастия. С первых классов гимназии взахлеб читал книги о сыщиках – и респектабельные, вроде Конан Дойла и Габорио, и всевозможные копеечные выпуски – тоненькие, с аляповатыми обложками, убогого содержания, их тогда много выходило…
– Видел парочку, – кивнул я.
– Ну, тогда представляете, что это была за убогость. Но у гимназистов она шла нарасхват. Признаться, я ей тоже отдал должное – не хотелось отличаться от других. Вот только, став постарше, мы эту макулатуру забывали – правда, ту самую серьезную детективную литературу и позже читали. Особенно Войтек. Признаться, мы потом не на шутку удивились, когда оказалось, что это не просто интерес к книгам о сыщиках – иные его до седых волос сохраняют, – а жизненное призвание. Он и в самом деле стал хорошим сыщиком. Высоко не поднялся, как и я – в конце концов в чине капитана заведовал повятовой уголовной полицией в Темблине. Вы ведь должны знать этот городок…
