…Я еще позавчера узнал, что Крамер не улетел обратно, как следовало бы ожидать. Кто-то (какой смысл выяснять, кто? Явно кто-то из наших, может быть, сам Радаев) устроил ему комнатку в небольшом одноэтажном домике, превращенном в офицерское общежитие, но не для армейских офицеров, а для части наших сотрудников и людей из НКГБ, а также командированных к нам и «смежникам». Тогда же я подумал, что, похоже, знаю ответ: в ближайшее время Крамеру будут устраивать выход на ту сторону, к немцам, и гораздо удобнее сделать это из Косачей. Догадку я, разумеется, держал при себе…
Крамер встретил меня приветливо – понятное дело, он сидел тут безвылазно и отчаянно скучал. В таких случаях людям вроде него прямо предписывается не общаться особенно с окружающими. Ну а они, в свою очередь, навязывать свое общество ни за что не станут – народ подобрался тертый, видывавший виды. Прекрасно понимает: если среди офицеров оказался бородач в цивильном, значит, так надо и набиваться в собеседники не стоит…
Когда мы уселись на старинные, но крепкие стулья, я не стал терять время: вынул из пакета мундштук и показал Крамеру, для наглядности держа вертикально между указательным и большим пальцами, и спросил:
– Вам, товарищ Крамер, случайно не доводилось видеть такой… прежде? Возьмите, посмотрите, речи нет, чтобы сохранять отпечатки пальцев…
– Ну, вы так его держали… – усмехнулся Крамер, взял у меня мундштук и, бросив на него лишь беглый взгляд, уверенно сказал, возвращая: – Как две капли воды похож на тот, что был у Кольвейса. Уж я-то его видел каждый день. Кольвейс был заядлым курильщиком, всегда мундштуком пользовался. Был даже целый ритуал. Утренние совещания начинались с того, что Кольвейс сворачивал тоненькую трубку из бумаги и тщательно прочищал мундштук от вчерашнего осевшего никотина. Мы все дисциплинированно ждали. Потом он закуривал первую утреннюю сигарету, и совещание начиналось. Откуда у него этот мундштук, понятия не имею, никогда разговор об этом не заходил. Однако не сомневаюсь: Кольвейсу он был очень дорог. Однажды он его потерял где-то в школе. В помещениях, где он в этот день был, мундштук не нашелся. Тогда Кольвейс отправил на территорию всех курсантов и всех свободных от дежурства солдат взвода охраны, а потом и обслугу из местных. Нашедшему было обещано сто рейсхмарок – я имею в виду курсантов и обслугу. Солдатам – внеочередной недельный отпуск. О простой безделушке, пусть янтарной, так не беспокоятся… В конце концов мундштук нашел ефрейтор Ханке – на спортплощадке. Кольвейс туда часто приходил поработать на турнике – он следил за собой, занимался и на турнике, и в спортзале. Как обычно, снял китель, положил на скамейку, и мундштук выпал в траву. Ханке поехал на неделю в Гамбург к жене и детям…
Вот это действительно полная раскладка, оценил я. И достал из пакета часы:
– А насчет них что скажете?
Крамер и их повертел в руках очень недолго:
– Точно такой «Мозер» был у Кольвейса – с выпуклыми рыцарями на задней крышке. Вот только над часами он так не трясся, как над мундштуком, относился к ним спокойно, как вы или я… – и уставился на меня с нескрываемым любопытством: – Откуда это у вас? Обе вещи по отдельности можно считать совпадением, но когда присутствуют обе сразу… Если бы вы взяли Кольвейса, сказали бы об этом сразу.
Я молча протянул ему тощенькую папку, выложил на стол из пакета остальные вещички покойника. Фотографии он просмотрел быстро, так же бегло прочитал бумаги – их было-то всего три. Покачал головой:
– Интересные дела…
– Уж куда интереснее, – сказал я. – У меня сложилось убеждение: странный покойник – Кольвейс, за это девяносто девять шансов из ста. Слишком много вещей, которые на совпадения никак не спишешь: татуировка, три старых шрама, часы, мундштук…
– Знаете, я с вами согласен. Вот только смерть предельно странная…
– Вот с этим я согласен, – сказал я. – Оставим пока что этот вопрос, все равно версий нет, одни наметки. Татуировка… Вы о ней знали прежде?
– Понятия не имел, – мотнул головой Крамер. – Узнал только здесь, когда вы мне дали московские материалы по Кольвейсу. Прежде у меня не было случая ее увидеть. Когда он занимался спортом, всегда оставался в нательной рубашке. А баня… Вам дать полную раскладку о том, как в школе обстояло с банным делом?
– Давайте, – кивнул я.
Меня интересовала любая подробность, касавшаяся разведшколы абвера. А полные раскладки Крамера мне очень нравились – по делу, подробно, без лишнего многословия.
– Порядки были такие… – начал Крамер. – Некоторые пользовались ванной с душевой, а некоторые, Кольвейс в том числе, ходили в настоящую русскую баньку. Их в школе было две – для курсантов и «нур фюр дойче». Гильферинг даже брал с собой березовый веник и жалел, что нельзя устроить настоящую парную. Капитан фон Адельсберг за это над ним за глаза посмеивался. Классический пруссак, он и на коренных немцев из других земель смотрел свысока, а уж на прибалтийских… Говорил про Гильферинга: «Эти остзейцы[47] так долго жили среди славян, что переняли их самые свинские привычки».
