– Ручаться могу, Кольвейса он не затрагивал, – хмыкнул я.
– Ну конечно, – в тон мне усмехнулся Крамер, – Кольвейс, даром что остзеец, был прямым начальством… Что еще? В отличие от нас, у немцев не принято ходить в баню гурьбой. Только поодиночке. Правда, после баньки немцы пьют, как русские, в основном пиво, но и шнапс мимо рта не проносят. Гурьбой мылись только курсанты. Так что у меня не было возможности увидеть голым ни Кольвейса, ни кого-либо из сослуживцев. Вот разве что доктор имел к тому все возможности, но он был эскулапом старой школы и никогда ничего не говорил о своих пациентах…
– Ну что же… – сказал я, когда он замолчал с видом человека, которому больше нечего сказать. – Теперь о Кольвейсе. Давайте исходить из того, что мертвец с изуродованным лицом – это все же Кольвейс. Есть доводы в поддержку этой версии, а вот противоречащих я пока что не вижу…
– Согласен.
– Вот тут возникают логические прорехи, – сказал я. – Хорошо, предположим, Эльзу оставили на нелегальном положении, о чем вы – да наверняка и остальные преподаватели школы – не знали. В конце концов, как вы сами рассказывали, ее к тому времени неплохо научили и нелегальной деятельности. Но вот почему в Косачах остался Кольвейс, решительно непонятно. Не та фигура, чтобы из него делать рядового нелегала. Этакий «хранитель клада», то бишь архива? Совершенно не верится. Не могло быть никаких «хранителей» по весьма прозаическим причинам: никто из них не способен был реально помешать нашим поискам архива. И тем менее Кольвейс остался, явно в нарушение приказа.
– Очень похоже. Я о таком приказе ничего не знаю, но безусловно начальнику разведшколы следовало эвакуироваться как можно быстрее. Очень уж много знал…
– Вот именно. Он больше трех недель просидел в Косачах, оставшись незамеченным, не сделав попыток добраться до своих. Уж безусловно не под заборами ночевал и не на чердаках прятался, иначе быстро привлек бы внимание и его сцапали бы комендантские патрули. Судя по ключу, у него было где-то надежное укрытие – квартира или, берите выше, дом. И убедительный документ, вот эта самая кеннкарта на имя местного жителя. То и другое он должен был приготовить заранее, отнюдь не в горячке последних дней. Но вот зачем? Какой у него был мотив? Загадка…
– Не для вас одного, – усмехнулся Крамер. – Я до сих пор над этим безуспешно голову ломаю, и мои товарищи тоже. Полное впечатление, что с определенного момента он повел какую-то свою игру… но какую? Туман…
– Теперь вот что… – помедлив, сказал я. – У меня есть еще один вопрос. Вполне допускаю, он вам покажется странным, но, честное слово, я вынужден заниматься им всерьез, такие уж обстоятельства. Но сначала… Вы – верующий человек?
– Нет, – ответил он без промедления. – Верующая у нас в семье только бабушка. Родители к этому относились терпимо. В свое время, когда я, юный пионер, вздумал над ней смеяться, отец мне учинил прежестокий разнос. Сказал: старого человека поздно перевоспитывать…
– Теперь вопрос, – сказал я не без некоторого усилия. – Эта троица – Кольвейс, Гильферинг, Эльза… Эльзу вы должны были неплохо узнать, не говоря уж о двух остальных. Известно ли вам, что кто-то из них обладал… не могу сформулировать точно. Нечто, имеющее отношение к тому, что большинство современных людей, твердокаменных атеистов считают… бабушкиными сказками, непозволительной в наши времена мистикой, поповщиной, чертовщиной… Примерно так.
Крамер смотрел на меня с большим любопытством. Ну конечно, это был не тот вопрос, который один офицер спецслужбы мог бы задать другому, тем более в данных обстоятельствах. Я ничуть не удивился бы, расхохочись он и скажи что-нибудь вроде: «Какой вздор, товарищ капитан!»
Однако он оставался серьезным. Сказал без тени улыбки:
– Если я вам скажу, что находились люди, всерьез подозревавшие Эльзу в ведьмачестве, вы отнесетесь к этому серьезно?
– Отнесусь, – твердо сказал я.
