Пляжное чтение полностью

«В Западном Мичигане все по-другому», – любил говаривать папа. Там было озеро, и, замерзая, оно покрывалось не одним футом снега. По его льду можно было пройти, как по какой-нибудь марсианской пустыне. В колледже мы с Шади планировали съездить туда на выходные и посмотреть, но поездка не состоялась из-за смерти их пони. Ей позвонили с плохой новостью. И в итоге мы провели выходные, слушая бессмертные шедевры музыкальной классики и что-то готовя.

Я снова принялась печатать.

Если бы все было по-другому, она могла бы поехать в город на берегу озера зимой, а не летом, и сидеть в маленьком домике, глядя на светлую голубизну и странную замерзшую зелень заснеженного пляжа.

Но ее не оставляло это сверхъестественное чувство, страх, что она столкнется лицом к лицу с его призраком, если появится там в то самое время.

О, я бы видела его повсюду. Я бы гадала, как он связан с каждой деталью дома, вспомнила бы каждый снегопад, который он описывал мне в детстве.

Все эти крошечные шарики, Январия, как и мир, сделаны из сладких падающих песчинок[25]. Чистый сахар.

У него была своя особая манера описывать вещи. Когда мама прочитала мою первую книгу, она сказала мне, что видит в ней – в том, как я написала, – его, моего отца.

Все это имело смысл. В конце концов – со временем я научилась любить его истории.

Раньше она гордилась тем, что у нее было много общего с ним, и рассматривала сходство с восторгом. Оба – совы. Беспорядочны, всегда опаздывают, всегда с книгой в руках.

Я запомнила его таким. Небрежно относится к солнцезащитному крему и любит картошку в любом виде. Живой, когда мы были в лодке на воде. Руки широко раскинуты, куртка шуршит, глаза щурятся на солнце.

Теперь она беспокоилась, что это сходство выдавало ужасную неправильность, которая жила в ней. Возможно, она, как и ее отец, была неспособна к любви, за которой гонялась всю свою жизнь.

А может быть, этой любви просто не существовало.

Я где-то прочитала интересную мысль. Для того чтобы стать экспертом в чем-либо, требуется потратить 10 000 часов. Но писательское мастерство это нечто слишком неопределенное для того, чтобы просто суммировать 10 000 часов. Может быть, 10 000 часов лежания в пустой ванне и напряженного мозгового штурма привели к тому, что я стала экспертом по мозговому штурму в пустой ванне. Может быть, 10 000 часов прогулок с собакой вашего соседа и разработкой сюжетных проблем превратят вас в профессионала в разгадывании запутанных сюжетов.

Но все это лишь части единого целого, а именно писательского ремесла.

Я, вероятно, потратила более 10 000 часов, печатая романы, если считать и те, которые были опубликованы, и те, которые были отброшены. Но я все еще не была экспертом в работе на клавиатуре, не говоря уже о том, чтобы научиться хорошо писать книги. Потому что даже если вы потратили 10 000 часов на написание хорошей художественной литературы и еще 10 000 часов на чтение других авторов, это не делает вас экспертом в написании книг другого жанра.

Я совершенно не понимала, что делаю. И даже не была уверена, что вообще что-то сделаю. Была нехилая вероятность, что, когда этот проект попадет к Ане, мне по электронной почте придет ответ такого плана: «Зачем ты мне только что прислала ресторанное меню?»

Но независимо от того, преуспевала я в этой книге или нет, я ее писала. Текст приходил болезненными приливами и отчаянными потоками, словно приуроченный к волнам, разбивающимся где-то за стеной тумана.

Конечно, в этом романе была не моя жизнь, но она была мне близка. Разговор между тремя женщинами – Элли, ее матерью и некой Люси, срисованной с Сони, – можно было бы хоть сейчас передать слово в слово, но я знала, что в наш бурный век не стоит так уж доверять памяти.