Он бы лучше рассказал, где было Слабое Эхо, когда Слабое Эхо перестало спать. Он думал, что, когда придет время. Центр притянет слово СПАТЬ, поскольку Имп Плюс однажды ощущал это как линию вдоль середины и видел, что по-прежнему не перестал это ощущать.
Но не хотел делать ничего наполовину.
И не видел половин, когда смотрел. Однако вообще не видел Слабое Эхо. Однако на всю другую ночь видел, что некогда здесь не было никакого Слабого Эха.
Ночь с женщиной у мексиканского костра.
Не с той женщиной у Калифорнийского моря.
Той бледной на ночном плато.
Переспал с ней. Он сказал СПАТЬ. Что он имел ввиду — мог бы спросить у Слабого Эха, но Слабого Эха там у костра не было, и именно Имп Плюс сказал прежде женщине, когда они вернулись из темноты, и он сел, согревая ногу, которая болела, и убирая прочь от ноги что-то болезненное, пока этого не захотела сделать женщина, и то, что она убрала со ступни были вовсе не пальцы, потому что пальцы были в том, что он ей рассказывал, пальцы тогда были его, но заячеенные и запутанные ребенком, которого не было там с ними в мексиканской ночи, и кто заставил его попытаться шевельнуть пальцем, на который она указала, и он шевельнул, но не тем, — и после того, как он рассказал об этом бледной женщине, он тогда произнес слова, от которых она рассмеялась, и она сказала, что почувствовала себя новоиспеченной вдовой, готовой начать все заново. Он сказал слова: «Переспи со мной».
Но он не мог вспомнить, что это раньше значило, если оно тогда подразумевало СПАТЬ.
Он тогда был очень близко к ней на земле у красок костра, и его желтые ботинки были подле ее темных волос. Были сдвиги субстанции.
Люмены дуг глюкозы распростерлись в ночи и выглядели бы ниже, как уровни света вдоль отдаленных мембран, но, более чем ниже, они были распростертыми. Но затем Имп Плюс понял.
Его свечения сейчас могли быть ниже, потому что им отвечали.
Но передача повсюду была не на частоте. Она была слишком медленной или слишком быстрой, чтобы ускоряться. Она приходила больше, чем из ее собственных мест, и сперва она была иной темнотой, но была она больше чем-то вроде перемены, и не это делал сам Имп Плюс, но оно навещало и оставалось с субстанцией того, что сделано, и разделяло это не на два, а на все утра, что раньше знал Имп Плюс.
То было Солнце, и первая далекая мысль о дыхании Солнца.
Солнце возвращалось.
И Имп Плюс возвращался к Солнцу.
Это был его поступок? Он покажет Въедливому Голосу.
Он увидел, как тут же глубокая железа вспыхнула, и вдоль шва, скошенного вниз позади железы, пропитанное желтым поле клеток угасло. И за ним и глубоко под железой краткие отсеки полосы показались сквозь пропасть, через которую однажды проходила одна из перекладин его желания. И, глядя сквозь расселину на эти отсеки полосы, — они были трубками, — он понял, что трубки не были им, а шли из него, — и были той же самой системой трубок, какую он уже видел идущей к водорослям; понял, что, если водоросли, и анабена, и другие опытные грядки не имели Концентрационной Цепи для переговоров, у них были цепи к Имп Плюсу.
Он мог наблюдать сквозь расселину и все же, словно дыхание со всех сторон, ощущать, как волны субстанции проходят сквозь него, что также было припоминанием того, что происходило раньше в ночи.
Бросив взгляд на окно, которое, как он припоминал, могло думать само за себя, и где не было напечатано никакой решетки, поскольку никакой человек не станет здесь отображать через него положение, Имп Плюс едва ли мог сказать, что он видел в том, что когда-то видел как внешнее тело, растущее из того, что он считал своим мозгом.
Он хотел сказать.
Но не мог говорить с Центром, поскольку что бы Центр сделал? И ему нужно было получить что-то от Слабого Эха, и он не собирался вливаться в Слабое Эхо во сне, чтобы получить, что бы там, как он обнаружил, он ни хотел.
Рассвет углубил цепи трубок. Там было то, что, уходя далеко назад к женщине на ночном плато или к его безумию и громоздящейся, выкручивающей головной боли при прощальных словах Въедливого Голоса, было чудесным: дело в том, что потоки в трубках двигались в двух направлениях. Они питали его через опытные грядки. И также выходили из него.
И зная, что он почти что готов столкнуться с новым ростом, какой теперь следовало увидеть после этой ночи, которая иногда, казалось, заключает в себе много ночей, он был Уклоненным полем мчащихся независимых частей или зияний, желая сказать Въедливому Голосу, что Солнце, несомненно, тоже выходило из него, из Имп Плюса, — так сильно желая, чтобы его отозвали от слов меньшей зеленой комнаты для того, чтобы он, возможно, отыскал способ использовать Концентрационную Цепь для общения с собой: но слова произнес не Въедливый Голос, — они были сказаны Имп Плюсом, а затем Въедливый Голос тихо добавил: «Воля ваша», — точно так же менее года спустя он тихо отразил слово Хорошего Голоса